НБП-Инфо 2003
|
ПЕРВЫЕ ШАГИ НА РОДИНЕ
Дата моего прибытия на ПМЖ в Россию: 26 марта 1994 года. До этого, в течении пяти лет с декабря 1989 года, когда писатель Юлиан Семёнов пробил мой первый визит на Родину и до прибытия на ПМЖ, я появлялся на Родине периодически. Со всё большей частотой. В 1990 году, Артём Боровик пригласил меня на передачу "Камертон", я прилетел всего на четыре дня, поводом для приглашения послужили мои агрессивно антигорбачёвские статьи в "Собеседнике" и "Известиях". В 1991 году я вовсе не появился в России, меня захватила Сербия. 6 февраля 1992 года открылась новая эра моих взаимоотношений с Родиной, они стали физическими. Я прилетел для участия в съезде Народно-Патриотических сил, он открылся в эти дни в кинотеатре "Россия". Я познакомился тогда с ведущими политиками России, пришёл на Рыбников переулок к Жириновскому. Познакомился с Анпиловым. В первых числах марта познакомился с Зюгановым. 23 февраля участвовал в первой схватке оппозиции с демократическим ОМОНом на Тверской улице, о чём неплохо рассказал впоследствии в одной из глав "Убийства Часового". Дальнейшие, после весны 1992 года, мои появления в России были настолько частыми, что отследить их теперь невозможно. Я не переехал тогда на ПМЖ в Россию только потому, что от Родины меня отвлекали горячие точки. Три сербские войны, Приднестровье, Абхазия,-я был всецело поглощён, очарован локальными конфликтами, был влюблён в войну, боготворил, я думаю, тогда людей войны. Правда, знакомый вкус,-предчувствие войны, я почувствовал 23 февраля 1992 года и на московской центральной улице, на Тверской, но механизм тогда не сработал. Прежде чем последовать дальше, следует вернуться в 1989 год, к итогам моей поездки в Россию. Россия мне тотально не понравилась. Чужая, морозная, бедная страна похожая одновременно на Германию (только грубо увеличенную в сотни раз) и на Турцию. Люди с глазами голодных шакалов в Шереметьево. Самоуправные лица на улицах. Повальное незнание внешнего мира, наглое требование "жить как все", как цивилизованный мир и осуществить своё желание мгновенно. Тяжёлые души. Неприметные криминальные нравы поездов и вокзалов и улицы. Едва-едва сохранилась на поверхности корочка культуры, а то бы пожирали друг друга. (Я был недалёк от истины, о многочисленных случаях людоедства тогда писали газеты.) Я написал о своём путешествии в смутное время документальную книгу, лишь слегка припудрив главного героя под имя "Индиана", но уже в последствии снял с него имя и обнажил себя. Книга называлась "Иностранец в смутное время". (По-французски она называлась "Иностранец в родном городе"). Однако морозная и бедная, Родина, оказалось, обладает могучим магнетизмом и очарованием. Вернувшись в Париж, я погрузился в свою писательскую работу, а ещё более-в журналистскую. Член редакционного Совета "L' Idiot International", я начал активно поставлять своей газете материалы о России, хотя ранее избегал делать этого. "L' Idiot" был тогда на пике популярности, отдельные номера достигали тиража 250 тысяч экземпляров, потому что я промыл мозги своим видением России большому количеству читателей. Одновременно я стал искать себе печатный орган в России. Начал с "Московских новостей", а когда с ними не получилось,-столковался с "Собеседником". У этого бывшего приложения к "Московской правде" был тогда тираж чуть ли не два миллиона. С июля 1989 года появились одна за другой четыре моих статьи в "Собеседнике", направленных против перестройки. Одна из них "Мазохизм как государственная политика СССР в правление Горбачёва", вызвала особенный шум в России и волна первого отвращения ко мне пробежала по обществу. В сентябре и октябре две статьи "Размышления у пушки", и "Больна была вся Европа" опубликовали "Известия". В ноябре Боровик пригласил меня на телевидение, а моим противником по ту сторону камертона был избран Марк Захаров. Когда в декабре 1990 года "Известиями" завладел Голембиовский, а моего покровителя, редактора Ефимова, забаллотировал коллектив газеты, я послал свою очередную статью (если не ошибаюсь "Жизнь Ивана Иванова в перестройку", или как-то так, во всяком случае "Иван Иванов" присутствовал) в газету "Советская Россия". Меня охотно напечатали. А либеральная интеллигенция задохнулась в отвращении. С тех пор мои статьи регулярно появлялись на страницах "Советской России". Таким образом, мой первый импульс поучаствовать в судьбе Родины был журналистский. Я хотел объяснить соотечественникам, что они безумны, что следует остановить безумие. Что европейское благосостояние нажито постепенно, за сотни лет, за счёт безжалостного грабежа колоний. Что проекты вроде "500 дней"-тотально нереальны. Что перевести на производство мирной продукции даже один военный завод в Альзасе стоит безумных денег и десять лет тяжёлого труда. Что зажиточная ФРГ до сих пор не сделала зажиточной Восточную Германию. Что "преступлений" у других стран не меньше, чем у России. Напоминал о мальгашском восстании 1947 года, когда французские войска, только что "освобождавшие" свою Родину от Гитлера уничтожили 70 тысяч человек. Рассказывал о преступлениях янки на Филиппинах в начале века, когда призванные помочь филиппинцам освободиться от власти испанской короны американцы вырезали 600 тысяч аборигенов! То есть объяснял соотечественникам, что у других стран такая же кровавая история, а подчас ещё кровавее. Я впервые объяснил общедоступную на Западе истину, о пуританской этике и зарождении капитализма в первую очередь в пуританских странах. Объяснил, что в России этика накопительства не привьётся (статья называлась "Брат наш, богатый, Кальвин"), потому не видать России капитализма, как своих ушей. Часть статей того времени была опубликована в книге "Исчезновение варваров", появившейся осенью 1992 года. Таким образом, с декабря 1989 года по февраль 1992 года я занимался исключительно политическим журнализмом и пытался убедить население и политиков, что путь избранный лунатиками и деревенскими идиотами для России неверен. К февралю 1992 я понял, что население, несмотря на очень многотиражные газеты, в которых мои статьи публиковались, не убеждается, продолжает верить в тупые сказки о скором благополучии. А политики не ведут себя, как следует вести себя понимающим, ответственным вождям, не следуют разумным советам,-ни моим, ни чьим. И я понял, что никто лучше не исполнит мои советы, чем я. Что следует вмешаться в Историю лично, в Историю творимую в России. К тому же в декабре 1991года я познакомился в Белграде с председателем партии "Сербска Радикальна Спилка" Воиславом Шешелем, и увидел, что возможно самому стать политиком. На базе более или менее тех же целей, что и у Шешеля. Я, правда, заметил некоторую фольклорность партии Шешеля, но надеялся избежать этого в партии, которую я смогу назвать своей. Поначалу, в феврале 1992 года, речь не шла о создании отдельной партии, но лишь о том, чтобы выбрать из тех, что существовали в наличии, самую отвечающую моим критериям. Именно в 1992 году я дал ныне забытому мною, но многотиражному органу интервью, названное "Ищу банду, чтобы примкнуть". Они лишь вынесли в заголовок мой ответ на их вопрос: "Какова цель вашего визита?". На что я, с присущей мне прямотой, так и ответил: "Ищу свою банду, чтобы примкнуть". Я исследовал различные "банды" в те месяцы и остановился на банде Жириновского и банде Анпилова. Оба были одинаково близки мне и по темпераменту и по идеологии. Но Владимир Вольфович был более доступен, осязаем. (Может оттого, что я близко сошёлся с Андреем Архиповым, приближённым тогда к Жириновскому человеком.) Анпилов же был неуловим или плохо уловим. В мой первый визит к Анпилову в переулок Куйбышева, за ракушку метро "Площадь Дзержинского", он сразу кинул меня. Я прождал его часа два и ушёл недождавшись. Правда, позже, в марте я неожиданно познакомился с ним в гостинице "Москва", в комнате Сажи Умалатовой, затем мы спустились в комнату депутата Когана, они готовились к состоявшемуся на следующий день съезду ВС СССР и всенародному Вече. Если бы Анпилов был более доступен, я не сидел бы 22 июня в Доме Журналистов на сцене одним из министров теневого правительства Жириновского. Может, я склонился бы к Анпилову. Впрочем, это бы ничего не изменило. Мне суждено было изжить мои иллюзии, а в каком порядке не столь важно. 22 июня я был в Доме Журналистов на сцене. Глава Всероссийского Бюро Расследования. Жребий был брошен. Это был мой первый шаг в практическую политику. Возможно, слишком быстрым был мой второй шаг. Уже 22 ноября того же года, всего через четыре месяца, на даче у Алексея Митрофанова, в его бильярдной, состоялся учредительный съезд Национал-Радикальной Партии, на котором я был избран Председателем. Партия, увы, родилась с врождённым дефектом из-за торопливости родителей, которые её делали, фактически произошёл выкидыш. Уже к январю 1993 года стало ясно, что выкидыш, и я улетел завить горе верёвочкой через Париж, через Будапешт и Белград, в Книнскую Краину, в окрестности городка Беыковац, воевать вместе с сербами за их свободу. В мае я вернулся в Москву, мне не терпелось продолжить борьбу. Вместе с Дугиным мы тотчас "замутили" Национал-Большевистский Фронт, собрав ненадолго вместе несколько немногочисленных левых и правых радикальных организаций. Фронт просуществовал ДВЕ ДЕМОСТРАЦИИ: 9 мая и 22 июня нам с Дугиным удалось провести через многочисленные колонны молодёжи. В связи с этим меня даже пригласили 24 июня 1993 года в здание на Лубянке с самыми дружескими целями. До этого те же генералы Карнаухов и Иванов провели на Лубянке встречу с Жириновским. Генералы решили что колонна-мощная долговременная организация, тогда как de facto это были одновременные сборища. В тот же день 24 июня мы ("Национал-Большевистский Фронт" и "Национал-Радикальная Партия") лишились полуподвального помещения на улице Алексея Толстого. Я снимал мастерскую у приятеля-художника газеты "День" Геннадия Животова. На Животова наехал начальник местного отделения милиции, и пригрозил, что отберёт у него мастерскую, накажет за нецелевое использование. Что касается самого Национал-Большевистского Фронта, то лишившись помещения организация, объединявшая организации, стала трещать по швам. Первый фюрер Лазаренко, входивший в таком качестве во Фронт Национал-Революционного Действия (а уж потом его Фронт входил в наш Фронт) вышел из НБФ и у нас остался второй фюрер Широпаев. Одновременно у меня открылись глаза на оставшуюся со мной часть национал-радикалов. Это были криминальные ребята с окраин, подчинялись они своему лидеру Жене Барсукову и на меня смотрели как на средство достижения своих каких-то целей, которые и сами с трудом формулировали. Однажды, помню, они мечтали познакомить меня с председателем Центробанка Геращенко. Сотрудничество с Российским Коммунистическим Союзом молодёжи во главе с Маляровым (они входили в НБФ, да-да, несколько месяцев) закончилось тем, что на вечере организации "День", мои национал-радикалы во главе с Барсуковым, побили комсомольцев Малярова. Сам я при этой битве не присутствовал, уехал раньше. В конце июня 1993 года стало ясно, что нужно создавать новую партию с нуля. С зеро. С людьми новыми и вовсе не политическими. Два таких человека у меня были. Философ Александр Дугин и студент юридического факультета Тверского Университета Тарас Рабко. |
| |
|
|
| www@nbp.nad.ru НБП-Инфо 2003 |