В Люксембургском саду было сыро, хмуро и необычно пусто.
    Дмитрия в саду не оказалось. Впрочем, он, может быть, и не подо-шел бы к Дмитрию, если бы увидел его. Так бывало уже не раз. Скорее ему нравилось только увидеть мускулистую коренастую фигурку приятеля, мечущегося с ракеткой по корту или же бросающего фрисби на пыльном баскетбольном поле. С помощью этого маневра Париж немедленно одомашнивался, превращался в родной провинциальный город, где, зайдя в соседний двор, можно крикнуть приятелю "Привет!".
    Он обошел сад по периметру, по самым безлюдным его аллеям и ненадолго присел у новых кортов, где стал наблюдать плохую игру двух некрасивых девушек. Сам он играть в теннис не умел и никогда не пытался напиться. Впрочем, все игры казались ему бесполезной тратой времени. От игры в карты до игры в бейсбол. Он играл в жизнь.
    В поле его зрения появился буйно заросший грязными волосами тип в темных мятых тряпках и, вынув из-за спины кусок картона, показал ему текст. "Я голоден... из тюрьмы..." Поморщившись, он про-бормотал "Нет" и подтвердил "нет" головой. Не обидевшись, тип убрал картон и ушел из кадра. Нет работы, воруй, грабь, но не проси, - поду-мал он. Сам он, даже во времена тягчайшей бедности не опускался до попрошайничества... Даже... Ему пришлось стыдливо остановить мысль, так как он вспомнил себя подростком в Сочи и Туапсе, приближающимся к парочкам, обнимавшимся на скамейках. "Простите, пожалуйста, капитан, у вас не найдется ли немного мелочи, я уже несколько дней ничего не ел..." Больше всех давали моряки и офицеры, отсюда эта нехитрая лесть "капитан", даже если "клиент" был простой матрос или курсант... Он не любил и высмеивал христианст-во, эту удобную для среднего бесталанного человека поп-религию, но приходилось признать, что "кто из вас без греха - пусть бросит в нее камень", сказано мудро. Едва только ты забудешься и примешь суперменовскую снисходительную позу, глядя этак сверху вниз с мгновенно образовавшегося пьедестала-возвышения, ан тотчас всплывает почти забытый эпизод собственной жизни, и ты со вздохом вынужден спуститься и втиснуться в толпу. В теплую и грязную толпу себе подоб-ных. В толпе пахнет чесноком, отрыгивают прокисшим дешевым виноом, подванивают нестиранными носками, испускают газы, Щиплют девушек за задницы, короче, родное и грешное, оря младен-цами и зияя стариками, обступает тебя человечество.
    Некрасивых девушек изгнала следующая пара: черный тоненький юноша и крепкая америкакна-блондинка. Из опыта многолетних посещений сада он знал, что юношу зовут Игнасио и он сын африкан-ского ambasador. Какой страны, он, впрочем, не помнил.
     Американочка - розовощекая и пышная, наверняка не пересекла еще границу двадцати лет, однако вполне уже могла кормить с помощью крупных сосцов нескольких младенцев. Корова с телячьим выражением лица, подумал он. Телячий, гладкий, раздвоенный носик, телячьи, серо-голубые глаза. Он успел увидеть лицо американочки крупным планом, пока она снимала с плеч легкую куртку. В свое время в Калифорнии и Нью-Йорке он переспал с полусотней таких вот девушек с большими сосцами, задастыми и нежнокожими. Обычно дедушка или бабушка трогательных коров оказывались выходцами из германских eee скандинавских стран. Он вспомнил, что на полу-блатном русском слэнге-арго таких девушек именно и называют "телками". Его связи с подобными подружками, однако, никогда не длились долго. Сам необычный тип, он выискивал необычных, трудных женщин...
    "А с чего ты взял, что ты необычный?" - сказал он себе, и даже вздохнул тоскливо, потому что это был его обычнейший регулярно повторяющийся церемониальный вопрос к самому себе. И он влек за собой другой, основной вопрос: имеет ли он право на циническое жестокое отношение к себе подобным, к коллективу людей? Merde, shit, -отмахнулся он от себя на двух языках. Что за блядское абстрактное интеллигенствование! Впрочем, все объясняется просто, и ты знаешь объяснение. Прошло полтора месяца после того, как ты закончил очередную книгу, comrade писатель, и вот, предсказуемое, явилось сомнение в себе. Верный знак того, что следует начинать новую книгу. Он десяток раз напился за эти полтора месяца, в чем тоже ничего удивительного нет, он всегда нуждался в интенсивной расслаблнности после интенсивной работы над книгой. Напился, совершил с полдюжины случайных сексуальных контактов - пора за работу. Только, вот, на чем остановиться, о чем писать книгу. Идей было множество. Существовало несколько заготовок - начал новых романов, несколько крутых фраз, которые можно было продолжить такими же крутыми, сильными мускулистыми фразами... Однако по опыту он знал, что выбрать будет трудно. Выбирать становится все труднее. Писать все легче.
    Крупные, упали на скамью несколько капель. И на оголенные до локтя бронзовые руки его. Как они сказали, девочки в агентстве, когда он заходил подписывать договор: "Quelle couleur!"¹. А он ответил им: "Soleil de Paris"²... Сильные, еще несколько капель шлепнули по черным, видавшим виды брюкам. И впитались в ткань, расплываясь. Брюки надо бы постирать. Пора. Он сам стирал свои вещи, даже пиджаки. Отдавать их в чистку в Париже дорого. В Нью-Йорке он отдавал их в чистку? Он не помнит. Когда работал у мультимиллионера, отдавал. Вместе с многочисленными костюмами мультимил-лионера и свои несколько. Тогда он носил исключительно белое. Сей-час - исключительно черное. Капли участились, и он поднялся. Игнасио и блондинка продолжали играть. И продолжали сражаться на других, соседних кортах. Деньги заплачены - дождь, не дождь. Он на-правился к выходу на rue Вожирар. Поднял воротник старого пиджака. Вот что значит вещь от хорошего дизайнера. Пиджак служит ему шес-той год. Много раз стиранный и выцветший от солнца, он, однако, сохранил форму и элегантность. В таком пиджаке, даже и одетом поверх черной t-shirt с белыми пулями, полиция много раз подумает, прежде чем остановить владельца и потребовать документы.
    Он вошел под крышу обширной, с асфальтовым полом беседки. Нужно было переждать дождь, сделавшийся слишком густым и на-зойливым. Хаотически брошенные, может быть, шахматистами, обыкновенно населяющими беседку, безмолствовали на территории многочисленные люксембургские бледно-зеленые стулья. Взявшись за один, он отчленил его от железной толпы собратьев и уселся лицом к тропинке, ведущей к выходу из сада. И к туалетам.
    Энергичный, черноволосый вкатил коляску с крупным младенцем отец. Второй ребенок, девочка лет пяти вбежала, держась за отцовский задний карман черных брюк. Буржуа. Неплохой ебарь. Старомоден, определил отца писатель. До сих пор делает любовь с женой, как с лю-бовницей. Профессия? В каком-то энергичном он бизнесе, не с бума-гами. Если бы с бумагами, он был бы полусонный. Скорее всего владе-лец магазина. Посадив девочку на стул, отец, вынув из кармана платок, стал вытирать ей волосы. Девочка хохочет, следовательно, семья счастливая... Глупости, и несчастный ребенок может хохотать. Почему нет?
    Худая, симпатичная - светлые брюки и черный cotton пиджак (без подкладки?) поверх t-shirt, писатель почувствовал классовую близость к ней, - вошла с тучным молодым человеком в очках, слишком сво-бодных брюках и рубашке в крупных цветах. Вошла первая, и ведомый за нею ступил мешковатый в очках. Кто? Не сын. Не брат. Любовник? Вряд ли. Скорее всего приятель, явившийся в Париж, она ему показы-вала сад, и вот их загнал сюда дождь. Возможен и другой вариант: она приехала в Париж, и он (в конце концов рубашка в цветах близка по духу к Les Halles) прогуливает ее в Люксембургском саду. Они уселись справа от писателя, лицом к лицу, на довольно приличном друг от дру-га расстоянии. Заговорили по-французски и, кажется, без акцента. Но ее лицо может быть лицом итальянки.
    Он выбрал лужу, дабы, глядя на частоту падения капель именно в эту лужу, следить за изменением интенсивности дождя. Лужа обильно пузырилась, но со стороны кортов, где не было крупных деревьев, только молодняк, небо оставалось светло-серым и, кажется, даже светлело. Большой голубь притопал пешком к его ногам и приступил к чесанию перьев. Как собака, у которой блохи. Существуют ли блохи у голубей? А может быть, это особые насекомые, голубиные блохи? При всем том голубь выглядел вполне здоровым, крупным голубем. Стать его соответствовала стати мужчины в метр восемьдесят ростом...
    Широко загребая руками, тип в устарелой формы бежевых широких внизу брюках и свитере цвета люксембургских стульев вплыл рывками в беседку. Зад типа был куда обширнее обтекаемых свитером его плеч. На черепе, поверх редкого слоя волос поблескивал обруч наушников "walkman", а корпус "walkman" висел, зацепленный за карман брюк у ляжки. Тип заходил по беседке. Голова и туловище выдвигались первыми, затем следовали гребки рук, и только после этого сдвигался зад и ноги. Разумеется, подобный способ передвижения, как и форма тела, свидетельствует об анормальности типа. "Walkman" также ненатурально выглядел в обществе мужика среднего возраста. В фильмах такими представляют нам больных убийц и сексуальных маньяков. Что же, народ созидающий фильмы -неглупый народ. Различного таланта, но неглупый и наблюдательный. Как и фотографы. Связь между телом человека и его психикой несомненно существует. Хотя человечество осудило Ломброзо за его, якобы, расистские изыскания, последнее слово еще не сказано, "ще не вечiр", как гласит украинская пословица. Поглядим, что будет дальше. Человечество не единожды уже осуждало свои собственные открытия как заблуждения, чтобы возвратиться к ним позднее. Разве не были осуждены первые храбрецы, утверждавшие, что земля вертится вокруг солнца, а не наоборот? Были...
    Порыв сырого ветра ввинтился под легкий пиджак со спины и обдал спину холодом. Он застегнул пиджак на единственную пуговицу и отвернул рукава.
    Пара стариков. Он - высокий, сутуло-горбатый, в бесформенной куртке - впереди, сумка в руке. Она - седая, стрижка под комсомолку двадцатых годов, в брюках, sneakers и куртке с капюшоном, руки уронены неживо, кукольно по обе стороны туловища - вошла за ним повторяя все его движения. Он отряхнулся и потопал ногами, сбивая с себя капли, она проделала то же. Стала вплотную к нему, подняла к нему лицо. Издала каркающий, вопросительный звук. Писатель вслушался. Еще звук. Это не был французский язык, не был английский или немецкий. И не китайский. Она говорила на своем собственном языке. Требовательно, задрав голову. Так вороненок, подобранный писателем в церковном дворе в городе Иванове и привезенный в Москву, каркал, задирая голову, и раскрывал клюв, требуя колбасы. "Кар?"
    -Эдвард?
    Он обернулся. Держась за ручки коляски, в ней спал маленький, может быть, двухлетний мальчик, за его стулом стояла незнакомая ему, очень худая женщина в черном комбинезоне и сандалетах на босу ногу. Оголенные кости локтей и предплечий торчали, обтянутые синей неровной кожей, из рукавов. Неприятно худа, словно после тяжелой болезни. Мальчик постарше, стоя в нескольких шагах, хмуро наблю-дал непонятную ему сцену. Писатель не вспомнил женщину, но под-нялся, Ему приходилось не единажды встречаться с людьми из прош-лого, и он знал, что следует узнать незнакомку, следует сделать вид, что ты ее узнал.
    - Хэлло! - сказал он. - How are you?
    - Ты не узнал меня? Нет? - воскликнула женщина. - Я - Мэрэлин. Мэрэлин Штейн. Помнишь Нью-Йорк? Аппер Вест Сайд?
    - О, Мэрэлин! - воскликнул он все так же лживо.
    - Ты надолго в Париж?
    - Я живу здесь восемь лет, Эдвард. Я вышла замуж за Frenchman. Это мои мальчики.
    Тот, что в коляске, спал, забыв закрыть один глаз. Слюнявый, с за-сохшими у губ белыми пятнами. Второй, переступив с ноги на ногу, отвернулся, и замахнул ногу, целясь в голубя. Чесоточный одиночка не улетел, но отбежал чуть-чуть к деревянной колонне и стал наблю-дать оттуда человеческую сцену.
    Он не узнал ее. И фамилия Штейн ему ничего не говорила. В нью-йоркской телефонной книге можно найти сотни Штейнов.
    - Я знала, что ты живешь в Париже. Ванда сказала мне. И я видела твои фото в журналах. Без них, я бы, пожалуй тебя не узнала. Ты изменил прическу. И вообще... изменился.
    - Из облака пыли, окружающего прошлое, начинал появляться силуэт. Прическу он сменил в 1978 году. Следовательно, Мэрэлин Штейн относилась к знакомым его раннего нью-йоркского периода, сам он называл период "героическим"; 1975, 1976, 1977 годы,
    - Садись, Мэрэлин, - сказал он, придвинув к своему стальному стулу еще стул. В момент, когда она, переступив, сделала шаг по на-правлению к стулу и села, смешно разведя руками, он вспомнил ее. Мзрэлин - Балерина!
    - Кто твой счастливый супруг, Мэрэлин?
    - Бизнесмэн. Крупный бизнесмэн. "Индустриалист", как они здесь называют.
    - Ни за что бы не сказал десять лет назад, что ты выйдешь замуж за бизнесмэна. Скорее можно было предсказать, что ты свяжешь судь-бу с секс-маньяком!
    Она поерзала на стуле. Темные глаза метнули несколько прежних, образца 1976 года, взглядов.
    - Я была очень приличной девочкой. Это вы, русские, совратили меня...
    Тогда ему казалось, что это она, Мэрэлин, совращала их, русских.
     По крайней мере, его. Оказалось, что возможна другая интерпретация прошлого. Он не стал оспаривать ее интерпретацию. По выбранной ei луже энергично запрыгали пузыри. Дождь усиливался. В беседку вошли два clochards. Оба в sneakers и джинсах. Он отметил, что на clochards новенькие отличные джинсы. Старший - джинсы были eio длинны, вельветовый пиджак и кепочка делали его удивительно спортивным и современным - шел за младшим и бурчал. Как супруги, подумал писатель... В дальнем углу беседки уселась компания молодежи, одетая в яркие, детсадовских цветов тряпочки, и весело хохотала. Старуха, грудью упершись в старика, грозно вопрошала на одном ей понятном языке "Где?" или, может быть "Дай!"
    - Я давно собиралась тебе позвонить, - сказала Мэрэлин, - но твой телефон не значится в телефонной книге.
    - Я на liste rouge. - Он подумал, что если бы она задалась целью найти его, могла бы позвонить в одно из двух его издательств или ?a его лит. агентше.
    Массовый убийца с walkrnan резко остановился рядом с ними, так что его карман оказался на уровне лица писателя. Убийца уставился в кроны каштанов, покачиваясь в такт неслышимой писателю музыки. Каждый из нас слышит свою музыку. Какие же мелодии, интересно слышит Мэрэлин? Странным образом он не помнил ее тела. Не помнил ни единого ощущения от процесса делания любви с ней. А ведь Мэрэлин - Балерина не была всего лишь эпизодической тенью в его жизни.
    ... Индиец в тюрбане, дежуривший в ту ночь, остановил его, направляющегося к лифту. "Мистер Савенко, вас ожидала мисс, но ушла, оставив вам вот это." Индиец помахал конвертом. "Хорошая мисс. Очень хорошая мисс!" Тюрбан скучал на ночном дежурстве, было три часа. Странный мистер русский Савенко, живущий в отеле "Опера", каковой тюрбан презирал, несмотря на то, что работал в нем ночным porter, удостоился визита хорошо одетой мисс. Тюрбан был удивлен. Откуда у русского такие знакомства.
    Он выдернул конверт из руки тюрбана. В лифте он оторвал край конверта, и, скомкав его в шарик, сунул шарик в карман кожаного пальто. Он был очень хорошо воспитан. Он вспомнил, как его мальчишку тринадцати лет, поймали на кладбище "копачи" (могилокопатели) и привели, выламывая руки, в кладбищенскую сторожку. Оставшиеся на свободе участники экспедиции (вполне невинной, они хотели выкопать несколько кустов крыжовника, чтоб пересадить их на участок земли у нового дома Витьки) Витька Проуторов и Сашка Тищенко видели, спрятавшись в кустах, как он вытер ноги, перед тем как войти в сторожку. Такие вещи делаются подсознательно. родители-таки вопреки его желанию незаметным образом воспитали его.
    В конверте оказалась открытка. За десять лет он забыл все ее содер-жание, но помнит первые два слова. "Wonderful spirit!" начиналось пос-лание. Мэрэлин - Балерина высказывала ему свое восхищение его поведением. Предшествующей ночью на party в доме Балерины он бросился с ножом на экс-жену. Kтo-то из мужчин успел схватить его за руку, нож лишь располосовал руку непрошенному спасителю. Была драка, его свалили. Тогда в нем еще бушевали страсти. И какие! Сейчас он бы пожал плечами и ушел. Или светски беседовал бы с бывшей суп-ругой ни о чем. Американцы, вытаращив глаза, глядели на русские страсти. Несмотря на восхищение, кто-то вызвал полицию. "Wonderful spirit", однако, успел покинуть поле боя до прихода полиции. Сопро-вождаемый некрасивой девушкой.
    Он позвонил ей и поблагодарил за открытку. Тогда всякий знак внимания, оказанный ему женщиной, расценивался им как пригла-шение к постели. Он предложил ей встретиться, хотя она была ему со-вершенно не нужна физически. Он самым вульгарным образом "поко-рял" женщин, желая избавиться от комплекса неполноценности, привитого ему изменой жены. Нет, он не установил себе цифры, количества, достигнув какового ему следовало остановиться. Поко-рение женщин замещало ему все другие победы - успех, славу, деньги... Он пригласил Балерину в диско. Почему-то он решил, что пригласить ее в "Барбизон-Плазу" будет прилично. "Барбизон-Плаза", теперь он удивляется своей глупости, была скучнейшим заведением на Шестой Авеню в районе 58-й улицы. Туда ходили танцевать секре-тарши и salesmen. Уже через год он повел бы ее в "Mud Club" или в дру-гую модную дыру в downtown. Но десять лет назад он очень расст-роился, что в "Барбизон-Плазу" их не пустили. Почему не пустили? Тогда он не понимал, сегодня понимает. Балерина, зная что он - бед-ный оделась специально для него в старое зеленое пальто. Он же, зная, что отец Балерины очень well-to-do торговец готовой одежды, специально для нее нарядился в никогда еще не надеванную апельсиновую дубленку-кожух, бежевые брюки и розовые туфли на каблуках. Они выглядели, как pimp³ и дебютировавшая лишь вчера потаскушка.
    - Ты помнишь, как мы ходили в "Барбизон-Плазу"? - Он улыб-нулся.
    - Отлично помню. На тебе были розовые туфли на пластиковых платформах, какие носят в Нью-Йорке черные pimps, а на мне старое пальто старшей сестры. Ну и парочку мы составляли!
    - И шел снег. Буря была над Нью-Йорком.
     Ему внезапно стало стыдно, что он расчувствовался. Он уважал себя, образца 1976 года за другие эпизоды. За то, что сцепив зубы, он сел писать книгу. За то, что один выходил ночами на площадь к Дженерал Моторс Билдинг, напротив отеля "Плаза" и сидел, запрокинув голову - таким образом ему были видны сомкнувшиеся вокруг куска звездного неба вершины небоскребов. За то, что, глядя на них, он шептал: "Все равно я выебу вас всех! Я стану известным, самым известным писателем! Больше вашего Нормана Мейлера. I gonna fuck you all!!" Ca то, что кричал то же^амое, кричал в небо, когда бывал пьян. За то, что приходил на холодную каменную скамью у "Дженерал Моторс" несколько лет кряду, и ни разу в себе не засомневался, хотя книгу его не хотели, и его самого никто не хотел. В 1983-м, приехав к публикации романа в самом лучшем их издательстве, в "Рэндом Хауз", он не удержался - сходил к Дженерал Моторс, сел на ту же скамейку, задрал го-лову, и закричал: "Ну, что, я выебал вас! Выебал! Все считали меня мечтателем, а у меня оказался стальной хребет!" Защекотало в глазах, но только на мгновение. Через несколько минут он спокойно встал и ушел, как уходит солдат, взяв, наконец, трудную стратегическую высо-ту. Ушел к другим высотам, не оглянувшись на могилы друзей. За такие жесты он себя уважал.
    Но себя, вышедшего тогда вместе с Балериной в ньюйоркский ве-тер, выгнанного, он не уважал. Они пошли в диско-бар, находящийся на той же Шестой Авеню. Это была его идея. Он хорошо подготовился, изучил местность. Перед свиданием с ней он проверил окрестности и изучил цены. И именно за эту трусливую подготовленность, за чрез-мерную заботу о встрече с женщиной, ему вовсе не нравящейся, он се-бя и не уважал. Сегодня он стеснялся того типчика не из-за того, что тип имел на ногах розовые башмаки на каблуках в 13 сантиметров, но за заискивание перед каждой пиздой.
    - Ты был очень mysterious тогда, Эдвард! - Обернувшись на стар-шего мальчишку, тот ломал пальцы, сунув их в переплетение желез-ных прутьев стула, на котором она сидела, мать приказала зло: "Пойди поиграй с детьми!" В беседке скопилось уже с полдюжины детей, и они сообща наладили игры. Ребенок нехотя вынул пальцы из стула и ушел. - Ты развратил меня! - воскликнула она внезапно. - Ты познакомил меня со злом!
    Он не ожидал упрека. Искренне рассмеялся.
    - Я тебя развратил? Я был русский поэт со стеклянными крыль-ями, в определенном смысле неиспорченный, несмотря на трех жен, юноша, приземлившийся в Новом Вавилоне. Вы, американцы, ка-зались мне monsters разврата! С вашей сексуальной революцией, sex-shops, с порнофильмами... Я очень боялся выглядеть провинциаль-ным, это правда, боялся оказаться смешным и old-fashioned в ваших глазах, в твоих глазах тоже...
    - Я не утверждаю, что ты развратил меня осознанно. Но ты разв-ратил меня, да, вниманием к сексу, тем что делал любовь со мной не-сколько раз ежедневно...
    - ...Я делал это, признаюсь теперь, дело прошлое, из боязни ока-заться хуже американских мужчин. Когда не знаешь стандартов, не можешь оценить себя по достоинству. Я был уверен, что ничего осо-бенно героического мы в постели не совершаем. Не забывай, что от меня только что ушла жена, я сомневался в себе как в мужчине. Если от меня ушла женщина - значит, я плох, так примитивно мыслил я.
    - Ты был formidable⁴! - сказала она по-французски. - Ты знаешь, ты ведь мне совсем не нравился...
    - Зачем же ты пришла в отель и оставила открытку. Wonderful spirit!
    - О, это произошло случайно. Я была у Ванды, у Линкольн-цент-ра, рядом. И потом, ты вел себя на моем party так иррационально, так страстно, что вызвал мое восхищение. Вот, подумала я, у русских еще есть могучие страсти. Но восхищение мое было чисто интеллектуаль-ным. Мне и в голову не пришло, что, мол, хорошо бы выспаться с этим парнем... Но когда я, не желая того, выспалась... - Она закатила глаза, изображая, может быть, экстаз.
    - Я был неудачник, а неудачники обычно прекрасные любовники... Не уверен, что я способен на такие подвиги сегодня. - Он и вправду твердо верил, что losers вкладывают в lovemaking все существо свое. Единственный способ самоутвердиться.
    - Насколько я знаю, ты не женат. Живешь один?
    - Один... Пытался жить с женщинами. Последняя попытка окончилась год назад неудачей, разумеется...
    Она погрузила обе руки в сумочку, висящую на ручке детской ко-ляски и закопалась в брюхе сумочки. Извлекла... joint. Оглядевшись по сторонам, прикурила и затянулась...
    - Хочешь? - протянула ему joint.
    -Спасибо, но я должен еще работать сегодня. Пытался сосредо-точиться целое утро, но без успеха. Вот вышел прогуляться... Made in New-York?
    - Да. Очень крепкая трава. Женщина, набирающая нам журнал, имеет прекрасные связи...
    - Ваш журнал?
    - Я выпускаю журнал, вместе с еще тремя... - она замялась, - же-нами. Информационный бюллетень по-английски. Нужно же чем-то заниматься в этой жизни, помимо воспитания детей...
    - Да-да, - поспешно согласился он. - Нужно.
    - Муж много работает, редко бывает дома. Я скучаю... Скажи мне,
     - она затянулась и, вытолкав дым в дождь, продолжила, - я очень изменилась?
    - Не очень, - солгал он, не задумываясь. - Разумеется, Никто не молодеет, но у некоторых индивидуумов с течением времени меняется даже психологическая структура. Я встречал таких. Нет, ты не изменилась, разве что похудела, или мне это кажется?
    - Лето, - оправдалась она. - Стояла, как ты знаешь, страшная жа-ра, совсем не хотелось есть...
    Ему захотелось уйти. Но дождь, судя по его луже, был очень час-тым. Вне сомнения уже через несколько минут пиджаки брюки превратятся в мокрые липкие тряпки. И в холодные тряики, так как в природе было нетепло. Он вздрогнул, воображая холодную липкость на теле, и остался под навесом. Протянул руку к ее joint.
    - Одну затяжку... Позволишь?
    - My pleasure. Очень хорошая трава.
    Он затянулся, но неглубоко. Десять лет назад в Нью-Йорке унции марихуаны хватало ему всего лишь на неделю. Воn, другие были вре-мена. Он поймал себя на том, что вздыхает. Жалеешь о том времени? - спросил он себя с удивлением. Нет, он не жалел, но в этом времени ему явно не хватает ощущений. Острых чувств. Не хватает негодо-вания. Не хватает злобы. Ощущается острая нехватка возмущения и гнева. Не хватает зависти. Кому он должен завидовать, подписавший только что свой седьмой французский контракт? Он видел свои фото в журналах всего мира. Ну, если не всего мира, то в журналах самых цивилизованных стран, стран с развитым "publishing business"...
    Внезапно приблизившись и разбившись на мелкие отдельные фацетики кожи, зашевелилось рядом лицо Мэрэлин. Десять лет назад он не понимал ее лица. Лица американки. Сейчас все было ясно. Было понятно, что владелица лица боится. Было понятно, что она боязливо ждет. Было ясно, что, если иногда Мэрэлин и бывает в чем-либо увере-на, то состояние уверенности не продолжается достаточно долго. Было ясно, что любой прохожий может смастерить себе такой образ Мэ-рэлин, какой желает, и поступить с Мэрэлин согласно законам, применяемым в общении с боящимися женщинами. Может сесть на все фацетики кожи Мэрэлин голой задницей, если хочет. Но только в том случае, если его чистая сила воли сильнее ее чистой силы воли. И если ему интересно подчинение Мэрэлин, Его лично эта игра уже дав-но не интересовала.
    Она облизала губы и прикрыла глаза. Язык еще раз робко лизнул уголок рта. Спрятался. Ненужно дернулась щека, сжав мелкие морщинки в мгновенно разошедшийся узор. Она чего-то ждала. Он представил себе корову, переступающую с ноги на ногу, жуя траву. Вот она дернула хвостом. Опять переступила ногами. Не раздвигая задних ног, извергла лепешку вегетарианского, приличного дерьма. И затоп-талась в нем...
    В сущности, секс ведь куда больше секса. Менее всего секс - это сочленение двух органов, мужского и женского. Эта простейшая опе-рация на деле лишь результат естественного отбора воль, результат сравнения и единоборства биологических духовных сил, иногда - молниеносного краткого единоборства, иногда - мучительной и упор-ной борьбы. И женщина может оказаться далеко не слабее мужчины. Невидимые молнии воли, пускаемые ею, могут быть не слабее молний, испускаемых мужчиной. Талант существа, все существо уча-ствует...
    - Да, хороша трава.
    Она набралась храбрости.
    - Я читала твою книгу. Ну эту, где ты описываешь события, в ко-торых мы все участвовали. Это чудовищно, что ты видишь мир таким вот... И все ведь было совсем не так...
    -Я не настаиваю на том, что мой вариант видения тех событий единственный. Но я - единственный из всех нас, сумел выразить "случившееся" в словах. Напиши свой вариант, если можешь. Плюс, это самое случившееся, всегда неоднозначно. Я мог бы написать еще полдюжины книг, описывающих ту же историю, но ни один издатель не может позволить себе роскоши опубликовать шесть вариантов одной и той же истории.
    Внезапно, прилетев из прошлого перед ним, заслонив молодые де-ревья и корты, появилась ее пизда меж раздвинутых ног. Темные во-лоски спускались по обе стороны серой половой щели. У некоторых она розовая, у других - красная, у Мэрэлин, вспомнил он, серая. Зна-ком американского доллара, расклеившись, пизда Мэрэлин висела в небе, и сидели, как в кинозале, глядя на нее, Эдвард и Мэрэлин. За де-сять лет пизда не состарилась нисколько, но задорная испуганность исчезла с лица пизды. Ее сменило выражение подавленной испуганности. Можно было безошибочно угадать, что это пизда жены индустриалиста, матери двух мальчиков, а не пизда Мэрэлин, по кличке "Балерина".
    - Мам! - Старший мальчик давно уже стучал по плечу Мэрэлин Штейн. - Хочу в туалет... Мам!
    - Jesus Christ! Ты видишь какой дождь... Отбеги в ... - Мать огля-делась, ища куда бы услать ребенка совершить естественную надоб-ность.
    - Туалет рядом, - он указал пальцем на невысокий заборчик за "его" лужей. - Видишь? В десятке метров.
    - Дети... - вздохнула она, вставая и одергивая комбинезон. - То пить, то в туалет, вечное мама! - Взяв сына за руку, она подошла с
     ним к краю беседки. - Я буду считать до трех. На "три" - бежим изо всех сил. Хорошо? Раз, два, три!
    Мать и сын, мелькая подошвами сандалет, побежали к туалету. По пути они пересекли его лужу и замутили ее. Он встал. Пизда исчезла с небес. Может быть, поняв, что ею не интересуются. В беседке появился полицейский в старомодной накидке. Грудью упираясь в полицейского, старушка-комсомолка задрав голову вверх, кричала требовательно на только ей понятном языке. Может быть, она требовала от полицей-ского свиной вареной советской колбасы, как вороненок?
    Он поднял воротник пиджака и вышел в густой дождь.