Горячий день. Горячие розы. Горячий ветер. Знойное зияющее небо. Мы, восемь з/к из карантина плюс завхоз Савельев плюс бригадир Сурок плюс ночной дежурный Сорокин плюс ожидавший перевода на 33-ю зону Мелентьев, изо всех сил стучим ботинками по старому асфальту. Впрочем, стучим только мы, начальство идет рядом прогулочным шагом. Мы маршируем в столовую. Строевым шагом.
      - Как идете? - вдруг орет Сорока (т. е. Сорокин). - Шаг!
      Мы уже знаем, что при вопле "Шаг!" следует слаженно топать, согнув ногу в колене, изо всех сил опускать ее на асфальт, чтоб пыль клубилась.
      - Шаг! Шаг! - орет Сорока.
      Мы проходим мимо отрядов, из-за прутьев заборов на нас вылупилось все население колонии. Я знаю, что это из-за меня, редкой птицы. Но и вообще свежепоступивших здесь усиленно разглядывают: вдруг знакомый или сосед "заехал". Я иду во второй шеренге, в первой пятеро, а во второй нас только трое: я, Эйснер, в нем росту всего метра полтора, и хмурый Мелентьев. Будешь хмурым, он сидит двенадцатый год, срок у него пятнадцать. Впоследствии я буду вспоминать его каждый день, стоя на проверках за его подельником Васей Оглы. Но я еще об этом не знаю, Вася Оглы появится в моей жизни лишь через неделю.
      У здания оперативных дежурных мы поворачиваем налево. При повороте Эйснер чуть не падает.
      - Эйснер! Тебя что, ноги не держат! - орет Сорока. - Шаг!
      Эйснеру за сорок, но жизнь поработала над этим потомком немецкого колониста так, что он выглядит на все шестьдесят. Да ему и тяжелее, наверное, с его полутора метрами.
      У столовой - шеренги ожидающих очереди войти. Поотрядно. Все в строю по пять человек. Между двух газонов с розами - замерли. Ходит офицер с доской в руке и пересчитывает зэка по шеренгам. Из столовой выходят рассыпным строем заправившиеся кашей зэки, надвигают кепи на бритые бошки, строятся. Отряд перед нами, перестраиваясь в цепь по одному, исчезает червяком в чреве столовой. Дородный завхоз наш, Игорь Савельев, сняв кепи, заходит вперед. Дает нам отмашку. - Слева по одному! - кричит Сорока.
       Мы втягиваемся внутрь столовой. Нас встречает мощная волна звуков. "Рамштайн"! Исковерканный, заезженный, но настоящий фашистский мощный Рамштайн. Казалось бы, такая музыка должна бы быть запрещена в самой красной колонии Российской Федерации, но нет. Из черных, больших как в дискотеке динамиков, сжимаясь и разжимаясь мускулистым сердцем, пульсирует музыка правого восстания. Параллелепипед ангара столовой (мы входим с длинного бока параллелепипеда) устроен таким образом, что справа у короткого бока параллелепипеда на фоне декорации галлюцинаторных двоящихся берез и психоделически зеленого луга стоят усилители. Слева: в стене отверстия для раздачи пищи и сброса посуды. Все остальное место занято рядами железных столов, каждый на десять человек, и лавками. Столовая вмещает 800 бритоголовых, хмурых преступных слушателей. Они наклонены над плошками. На каждом столе по два бачка: с кипящим супом и кипящей кашей. Хлеб. Плошки - это от хозяина. Кружки и ложки у каждого свои.
       Враз, одновременно опускаются головы, движутся ложки с супом. Спина к спине, бритые тыквы голов числом восемьсот. Над нами из верхних окон ангара проникает яркий свет заволжских степей. Ангар высокий, вверху пространства - хоть летай. И Рамштайн.
       Садимся. Наши дежурные уже поставили на наш стол бачки. - Разливай, Эйснер, что заснул! - орет Сорока. Он явно неравнодушен к Эйснеру. - Эй, узбек, помоги ему. Подавай плошки, сука! - орет Сурок.
       У Сурка вторая ходка и черные горячечные глаза маньяка. Сорока сидит за убийство в извращенной форме, о чем он нам время от времени напоминает, если хочет напугать. - Я человек извращенный! - сказал он вчера на поверке. - Я такое вам устрою…, - обещал он нам.
       Волны германской музыки зовут всех этих ребят подняться, разогнуться и устроить бунт. Вырваться из колонии и наполнить город Энгельс местью, отчаянием, разрушением и насилием. Но мы только поедаем суп и кашу. Однако в бульоне этой музыки как же опасно мы все выглядим. Да мы и есть опасны. Мы все покусились на чью-то жизнь либо имущество. И те восемьсот, которые сейчас в столовой, и те еще пятьсот, которые ждут своей очереди после нас. Одетые в черное, застегнутые под горло, истекающие потом, потому что на улице тридцать градусов, а здесь - все шестьдесят. А окна не открыты. Они никогда не бывают открыты. Волны германской музыки бьют о головы, лбы и груди русских преступников. Мы вам не шутка, мы потомки Разина, Пугачева и Ленина… Мы серьезные ребята.
       Стучат ложки, стучат плошки, бачки. Носятся с пустой посудой "заготовщики" - то есть дежурные по столовой. Встают и выходят отряды. Входят новые сотни черных легионеров заволжских степей. Всего-то какой-нибудь десяток офицеров в хаки, и только. Правда, власть их держится на козлах, на заключенных, сотрудничающих с администрацией. "Рамштайн" зовет к правому бунту, пусть давно не разобрать германских слов, подранных российским лагерным магнитофоном, достаточно ритма волн и зловещего нарастающего, раскатывающегося их шума. Бунт, бессмысленный и беспощадный. Вот чего мы хотим. Вбежать в город Энгельс, захватить кафе и дома, и отделения милиции, и тащить горячих летних девок, выдирая их друг у друга. Рамштайн. Белый бунт. Разин, Пугачев, Ленин. Молодец Ленин, на хуй царя и правительство. Рамштайн. Революция. Рамштайн. Нам нужны девки в горячих трусах.
       Суп был гороховый. Заправлен был чем-то страшно жирным. Какие-то срезы жидкой свинины, может быть. У колонии № 13 есть своя свиноферма, туда отсылают работать самых провинившихся. Стоя по колено в свином ядовитом дерьме, очищать их стойла. Мясо идет офицерам, кости - собакам, нам слизистый жир. Каша - перловая. От нее потом распирает брюхо. Хлеб - сырой, желтого цвета. Тут не умрешь, но в пище никаких витаминов. Лица у всех обезжиренные, сухие. Слизистый, жир не работает. Не завязывается.
       - Выходим! - командует Сорока.
       Мы встаем. "Узбек" (хотя он таджик, этот молодой пацан), "молдаванин", "хохол", Прокофьев, Сорокин - однофамилец Сороки, Эйснер, Мелентьев и я. Нас окружает начальство: Савельев, Сурок, Сорока…
       - Шагом марш!
       Идут одиннадцать. Строевым. Впереди Иисус Христос. Рамштайн за спиной глухо ворочает мышцами.