Слева от меня, как я уже сообщил, в 13-ом отряде лежал Варавкин, как у Христа, ей Богу, а в ногах, через проход - Акопян. Ну и поверить трудно, так просто - Акопян, с той же фамилией, что и у человека, который меня оговорил, предал на моем процессе. Он будто бы был боевиком в Карабахе, этот Акопян. Он досиживал свой последний восьмой год. Постоянно говорил об оружии и вообще на такие темы, которые безоговорочно считаются за решеткой провокативными. Возможно, именно этот "Акопян-Два" и послужил причиной моего перевода вдруг, ни с того ни с сего в 16-й отряд. А 16-й отряд, хотя и находится в том же бараке, что и 13-й, только на втором этаже, и вход в него с другой стороны барака, - противоположен 13-му. Там и люди другие, в 16-ом, и даже климат другой. Ей Богу. К нам в локалку солнце приходит уже к 11 часам и потом шпарит до самого заката. А у них солнце бывает пару часов, там постоянно темно, холодно и ветрено, в их локалке. К тому же она у них узкая, асфальт разворочен, пыль. Да еще присутствие этапной бригады действует на мировоззрение резко отрицательно.
       Вот как случилось, что я попал в 16-й. В 13-ом отряде как-то перед самым отбоем, мы уже все стояли в трусах у своих шконок, переминаясь, Акопян спросил меня: "Эй, старый, ты где сидел до этого?" Я с готовностью стал рассказывать ему о "третьяке". Нас слушали еще несколько заключенных. Помню, что стал говорить о пресс-хатах на четвертом этаже третьяка. Помню, что как-то нервно задвигались несколько свидетелей моего повествования. Без особенной тревоги, ложась после крика "Отбой!" под одеяло, я, помню, подумал, что наговорил лишнего. Бывает такое даже с таким человеком как я. Может, со мной сыграло злую шутку мое преувеличенное всегда чувство принадлежности к единому братству страждущих - к заключенным, и, чтобы понравиться им, я слишком откровенно высказался о той области запретного в тюрьме, о которой не принято говорить вообще, а если говорить, то желательно без свидетелей, с глазу на глаз, и с проверенным человеком.
       Короче, уже после завтрака на следующий день после моей взволнованной речи о пресс-хатах на 3-м корпусе Саратовского централа меня заявили с вещами.
       - Блядь, вот гандоны, - говорил мне огромный Али-Паша Сафаров, мой бригадир, шагая рядом со мной, в руке мой матрац, в соседний 16-й отряд. - Кто-то тебя, Эдик, сдал. Я догадываюсь, кто это, - многозначительно сказал он. - Но ты не гони, 16-й - нормальный отряд, конечно, им до нашего далеко, у нас образцово-показательный, но ничего, тут у них в 16-ом новый завхоз, вроде ничего мужик. - Он отвел меня на второй этаж, сдал бригадиру и ушел.
       В 16-м было херово. Это я понял сразу, повстречав там моих старых знакомых по карантину: "хохла", "молдавана", Эйснера. Таджика между ними не было, как и еще двух наших парней: Сорокина и художника Прокофьева. У таджика был мелкий срок, всего восемь месяцев, часть его он уже отсидел, видимо его сразу определили на работу, как и художника, и вполне исполнительного быстрого Сорокина. "Трудных" же троих определили в "этапную бригаду". Судя по тому, что они лишь молча улыбнулись мне издали, я понял, что дела их еще хуже, чем в карантине. Еще с двумя десятками осужденных они занимались тем, что под командой чернявого шибздрика в шелковой черной рубашке и свежих шерстяных черных брюках и лаковых (ей Богу) туфлях застилали кровати по-белому. Дело было, напомню, после завтрака, ближе к обеду. Застлав кровати, они становились рядом с ними навытяжку.
       - Закончили? - спрашивал чернявый. - Все закончили?
       - Так точно, все, - говорил их дежурный.
       - Расправить шконки! - даже не глядя на то, как этапные заправили свои шконки, кричал истеричный чернявый. И подождав, пока они сдерут простыни, - Быстрее! Быстрее! - вновь безжалостно командовал: - Заправить шконки!
       Я подумал, что меня сейчас определят в этапную бригаду, но к счастью у них были для меня другие планы. Меня вызвали к завхозу, который оказался таким себе горбунком с хорошо развитым торсом, длинными руками, но горбунком. Позднее я видел его на соревновании на брусьях, у него были чудовищной толщины руки, у этого нашего завхоза. К сожалению, за день до выхода из колонии администрация позаботилась о том, чтобы у меня украли тетрадку с записями. Потому я не помню фамилии этого моего завхоза. Ведь я пробыл в 16-ом совсем немного. А в тетрадке записи были самые невинные.
       Горбунок метался в завхозской комнате. Она была вдвое меньше нашей завхозской в 13-ом, и в ней царил жутчайший беспорядок. Постоянно заходили осужденные, по-видимому, из блатной бригады Горбунка. Да и другие, явно сюда не принадлежащие. Они хватали баулы, от баулов трещали недостаточно большие полки. Горбунок волновался, все ругались. Вообще было ощущение шалмана. Завхоз 13-го Антон пользовался непререкаемым авторитетом. В людях он ориентировался с помощью интуиции. Горбунок же никак не ориентировался. Я был для Горбунка обузой. Он не знал, что со мною делать. Он так мне и сказал, что не знает, зачем меня перевели к нему. - Будешь себя вести нормально, будешь сидеть нормально, - сказал он мне. На что я в свою очередь повторил сказанное мною всем в этой колонии, от кого зависит моя жизнь, что я хочу сидеть спокойно и выйти по УДО как можно раньше. Проблемы мне не нужны. С администрацией ссориться не собираюсь, добавил я.
       - Давай посмотрим твой баул, - сказал он.
       Вот это мне уже совсем не понравилось. Зэк у зэка не должен бы осматривать вещи. Наши жалкие пожитки должны шмонать люди в хаки. Только люди в хаки. Но я расстегнул мою клеенчатую сумку на молнии, у всех зэков были такие, и стал выкладывать вещи. Среди прочих книги: недавно изданная "Книга воды" и книга Фоменко "Империя", письменные принадлежности, несколько чистых тетрадей и черная толстая тетрадь. Записи. Я вел их еще в Саратовской центральной тюрьме. В эту тетрадь он и вцепился. Стал читать. С конца. Там, где были записи о карантине. Он сидел и изучал. Несколько его приближенных, стоя в разных углах комнаты, наблюдали за ним. И за мной.
       На самом деле ничего для себя он там вычитать не мог. Это были очень осторожные, 100 % нейтральные записи о лагере. Я, в конце концов, мыкался по тюрьмам уже третий год и знал, что нельзя давать характеристики, нельзя записывать то, что тебе рассказали, под секретом и без, другие зэка.
       - А где же продолжение? - сказал он, закрыл тетрадь и передал ее мне.
       - Пока нет впечатлений.
       - Обо мне ничего не пиши, - сказал он.
       - Не собираюсь.
       - Пойдешь в 61-ю бригаду. Прокоп, покажи ему шконку!
       - Куда его? - спросил Прокоп.
       - Рядом с собой положишь, а Рыбалко в малую спалку.
       - Бери матрац, - сказал названный Прокопом широколицый, коренастый зэк. Я взял мой матрац, стоявший в углу, рулоном, он топорщился серыми простынями, и мы вышли. Мне отвели вполне приличное место на нижней шконке. Наверху надо мной постели не было.
       - Падай здесь, - сказал Прокоп вполне дружелюбно.
       - А какая бригада этапная? - спросил я.
       - Не твоя. 62-я, - коротко бросил он. - А что?
       - Видел внизу, у меня там старые знакомые.
       - Ты лучше к ним не обращайся, - посоветовал он. - Им же хуже будет. Тебе, может, ничего не будет, но им с нами разговаривать можно только по разрешению бригадира. В туалет они ходят по команде, все сразу, курить ходят в отведенное место по команде, когда разрешат. Так что, если не хочешь, чтоб твой знакомый заехал в карцер, с ним не останавливайся.
       - Что теперь делать? - спросил я.
       - Иди в локалку, там потопчись. Чего тебе делать, найдется, ты же грамотный. Грамотных у нас мало. Вот Лещ у нас уходит. Он у нас документы писал. Если у тебя почерк хороший, ну разборчиво по-печатному писать умеешь, будешь вместо Леща писать. У тебя какой срок?
       - Четыре года. Больше половины отсидел.
       - Ну вот, немного попишешь и домой пойдешь. А так чего тебе делать, тебе ж на промку ходить не надо, ты уже по возрасту пенсионер. Чего они тебя к нам послали, тебе в 9-й отряд надо. И чего из 13-го убрали?
       - Думаю, потому что лишнего наговорил.
       - Вот этого не надо. Здесь все хотят в рай проскочить за счет ближнего. Все докладные пишут. Молчи как змей.

       Я спустился в локалку. Этапные как раз встали жопа к жопе в крошечный квадрат асфальта, с двух сторон обрамленный урнами. Им разрешили курить. Через некоторое время от них отделился высокий бледный парень и подошел ко мне.
       - Эдуард, здравствуй. Ты помнишь, не забыл меня? Я Санёк Лукьянов. Мы вместе в 125-й сидели. Старший Игорь Филиппов, помнишь?
       - Слушай, тебя не накажут за разговор со мной? - спросил я.
       - Я у бригадира спросился. Он позволил.
       - Ну как здесь? - сказал я.
       - Хуевее не бывает, - бледно улыбнулся он. На груди у него слева была пришита красная бирка. Означает "склонен к побегу". Желтая бирка - значит "наркоман", зеленая - кажется, "склонен к буйству и провокациям". Видов бирок существует множество, всех я не помню. Мы стояли и молчали.
       - Ты изменился, - сказал я. - Похудел, и тихий стал.
       - Эдуард, напиши когда-нибудь, как здесь хуево. Фашисты ебаные! - сказал он одними губами.
       - С красной биркой тебя каждые два часа проверяют?
       - Каждые два ходим отмечаться. А ночью каждые два за ногу цапают. Жив ли. А тебя за что сюда?
       - Думаю, за то, что о пресс-хатах на третьяке рассказал как-то перед отбоем товарищам заключенным.
       - Хорошо в 13-м? - спросил он мечтательно. - Там, говорят, одни интеллигенты.
       - Музыкантов двенадцать человек. Если их считать интеллигентами.
       Лукьянов отошел. Я видел, как печальными глазами безучастно смотрел на нас из толпы маленький Эйснер. Через минуту этапников выстроили в дальнем конце локалки, там, где по асфальту проходила старая красная линия их границы с 15-м отрядом. Их выстроили в шеренги по пять и стали учить маршировать, придираясь к каждому движению.
       Я вспомнил, как Саня Лукьянов "гнал" в 125-й хате, в бешенстве оттого, что ему несправедливо предъявили обвинения сразу по двум пунктам 128 статьи: приобретение - часть первая - наркотиков и распространение - часть четвертая. Он буйствовал от несправедливости, он ярился, ругался, бегал по камере. Он был тогда в полтора раза крупнее. Здесь его уже убили. Уже укротили, замучив.