Вот как это случилось - этот обратный перевод. Секреты в России удерживать трудно. Мы узнали, что к нам едет целая европейская комиссия. Зэки, в частности Лешка Лещ, сказали, что вряд ли они придут к нам, в 16-й отряд. Обычно они всегда приходят в 13-й, лучший. А мы убогие.
       В то утро Лешка прочитал мне письмо. Я спустился в локалку перед зарядкой. Лещ уже сидел на корточках у стены, по утрам в конце мая на этой стороне барака было отчаянно ветрено и холодно. В то время как у счастливчиков из 13-го, при воспоминании о них я блаженно вздохнул, царило безветрие, и потому было гораздо теплее. И их локалка была больше и озарялась солнцем! Так вот, Лешка сидел, окурок в зубах, вид отчаянный какой-то. Ему оставалось четыре дня до освобождения. Рядом с ним сидели еще два пацана и смотрели на Лешку. Я присел рядом с ними. Лешка улыбался. Потом вытащил из нагрудного кармана куртки квадратик бумаги в клетку.
       - Вот письмо от любимой получил, прочти, Эдик.
       Я развернул квадратик. Женский крупный почерк, красивые буквы. "Здравствуй, Леша! Пишу тебе и не могу иначе… У меня есть парень и я люблю его. Это случилось уже давно. Но я так и не решилась тебе сообщить, продолжала врать, чтобы не делать тебе больно. Я уезжаю, не ищи меня и не пытайся меня найти. Так будет лучше для тебя. Прощай. Елена".
       Я свернул листок по его складкам и отдал Лешке. "Не дождалась!" - сказал я, чтобы что-то сказать. Подул вдруг холодным порывом ветер.
       Лешка улыбался, защищаясь этой улыбкой от нас, от лагеря, да и вообще от всей жизни. Дело в том, что она приезжала к нему на свидания, она и жила где-то рядом на северо-востоке. Лешка показывал, в каком направлении, он намеревался идти туда пешком. Полтора часа, он подробно говорил, по каким улицам пройдет, называл их. Он говорил, что Елена девушка красивая, мрачная, опытная и недоверчивая. Что у него была с ней страстная любовь, ради нее он и жену свою бросил. Вот и прошел мимо кирпичного завода, повернул направо! Мимо продовольственного магазина, в котором намеревался купить бутылку портвейна! Лешка сидел, тянул, сжимая ногтями, крошечный окурок и улыбался от боли.
       - Надо же, - сказал я. - Сколько живу, женщины не перестают меня удивлять…
       - Письма красивые такие писала, - сказал Лешка.
       За исключением двух отсутствующих зубов, но зубы у всех в лагере плохие, Лешка был высокий, энергичный, расторопный, развитой парень без изъянов. В 16-ом отряде он был и писарем, и художником, рисовал нам всем бирки и оформлял стенгазету. В лагере не было ясно, какой он во хмелю, но он мне божился, что пьет умеренно, даже мало. За четыре дня сообщила! В лагере все скученно, чужие несчастья видны. Сидел на ветру Леха, синий от холода и чувств. Ему и идти-то кроме этой Елены было некуда, он сирота, а от жены из-за этой Елены он ушел еще до ареста. Он уже и чуб стал отпускать. Если у тебя подходит срок освобождения, это разрешается, такой себе полубокс. Кому теперь этот чуб нужен! И сегодня у меня Лещ перед глазами стоит, сидит, точнее, с окурком. И мы вокруг, молчаливые.
       Мы сходили на зарядку. Потом в столовую. Я пошел в ПВО и стал писать дурной протокол. Этапные, которых стало больше, забитые и робкие, вытирали пальцами пыль, поливали растения. Появился Лещ.
       - Эдуард, тебя на промку вызвали, - сказал он абсолютно непонимающим голосом.
       - Чего? - сказал я. - Я пенсионер, какая промка… Ко мне вчера из особого отдела приходили, документы на пенсию заполнять принесли.
       - Иди к завхозу, разберись, - посоветовал Лешка. И пошел со мной, добрый человек.
       "Как сто аллигаторов злой" я постучался к Горбунку. Лешка за моим плечом. Вошли.
       - Меня на промку выкликнули, - сказал я, - ошибка, я думаю. Я не пойду.
       - Да я знаю. Хуйня какая-то… - Горбунок был расстроен. Ему эти непонятки были не нужны.
       - Вообще-то нарядчик записывает людей на промку. Старший нарядчик - один из главных бугров колонии. Ошибаться он не имеет права, - сказал Лешка.
       - Да, если выписали, значит думали. Ты ж не простой лох, не за проволоку сидишь… - сказал Горбунок.
       - Сходи, завхоз, к нарядчику, узнай, в чем дело, - сказал Лешка. Со двора раздались трубы и литавры и марш "Прощание славянки".
       - Некогда уже идти. Сейчас строиться будем, - пробурчал Горбунок.
       - Не пойду, - сказал я. - По закону я достиг пенсионного возраста еще 22 февраля. Сейчас май. Голодовку объявлю или вены вскрою.
       - И всех нас подставишь, - сказал Горбунок.
       - Позвони оперативному дежурному, - посоветовал Лешка.
       Горбунок вышел. Телефон у нас находился в коридоре у лестницы, ведущей вниз. Его сторожил дежурный отряда. Я и Лешка пошли за Горбунком.
       - Я по поводу Савенко, - сказал Горбунок в трубку. - Его на промку вписали, а он по закону уже пенсионного возраста. Что делать?
       Некоторое время он молчал, слушая.
       - Не хочет он идти, вот как он себя ведет, - ответил он кому-то. - Голодовку, говорит, объявит…
       Там что-то ему ответили такое, что он стал оправдываться. - Да не я же это говорю, это он говорит… Ясно, понятно.
       - Сказали подойти к ним, там разберутся. Пошли!
       - Иди, Эдуард! - посоветовал Лешка. - Объяснись с ними.
       Горбунок вывел меня за калитку вместе с несколькими десятками наших зэков, среди которых я заметил и этапных: Эйснера и Хохла. Вот Лукьянова не было, потому что краснобирочных на промку не выводят. Мы выждали момент и вклинились в колонны шагающих на трудовые подвиги заключенных. Музыка, майский воздух, синее небо, ветер. Как на демонстрации шагаем под барабаны, литавры, трубы. Сейчас погуляем и пойдем к столу: а там салат оливье, шпроты, портвейн, - все удовольствия праздничной советской цивилизации. У здания оперативного дежурного Горбунок вытащил меня из строя и поставил у стены, рядом с двумя незнакомыми мне зэками, очевидно также ожидающими решения своей судьбы.
       - Стой здесь, я сейчас все выясню.
       Некоторое время он отсутствовал. Мимо меня, заворачивая налево в ворота, ведущие на промзону, шагали шеренги заключенных. Кепи, черные вылинявшие костюмчики, просто статисты из фильма по роману Оруэлла "1984 год". И советские песни. О Москве вдруг. "Утро красит нежным цветом / Стены древнего Кремля…"
       Ебаный Кремль, - каменный паук - символ феодального насилия над Россией. Оттуда хитрые и жадные вожди сосут соки из народов России, - думал я. Мы свергнем тебя, каменный Паук, и на освободившемся месте устроим общественный парк. А твои вонючие хоромы разнесем в кирпичную пыль… "Кипучая, могучая / Никем непобедимая", - лживо выдували трубы. Так как побежденная, на самом деле, страна. И срывает злобу на нас, осужденных.
       Горбунок вернулся. - Пошли обратно, в отряд, - только и сказал он мне. Я не стал его расспрашивать о причинах. Так распорядились.
       Мы вернулись в отряд. - И что мне теперь делать? - спросил я Горбунка.
       - Чего хочешь, то и делай, - ответил он. Бесстрастно.
       Потому я пошел в ПВО, сел в угол, вытянул под партой ноги и открыл амбарную книгу: Журнал дублеров СКО 16 отряда. Если заскочат козлы, возникает вопрос: Чем ты, осужденный Савенко, занят? Отвечаю козлам: занимаюсь составлением месячного отчета деятельности дублеров СКО 16 отряда.

       Но день этот обещал стать длинным и полным противоречий. Потому что вскоре прибежал перепуганный дежурный по отряду:
       - Савенко, тебя к телефону, майор Алексеев! Быстрее!
       - Осужденный Савенко Эдуард Вениаминович, срок четыре года, - затараторил я. - Начало срока…
       - Не надо, - сказал Алексеев.
       - …слушает, - закончил я.
       - Вы хотите встретиться с представителем Президента по вопросам помилования Приставкиным?
       - Если он этого хочет, я не против. - Я было собрался рассказать майору историю моих разногласий с Приставкиным, начиная с первой встречи в парижском магазине "Глоб", на улице Бюси, где Приставкин выступал вместе с писателем Львом Разгоном. А дело было в конце 80-х годов. Я тогда пришел в магазин случайно, но не выдержал тональности их речей, они вовсю поливали Родину. А Разгон скрипел о лагерях… Я взял слово, мне его не давали, но я взял и сказал им, что они позорят Россию, выставляя ее на Западе в черном цвете. А позднее, через годы, памятуя очевидно об этом эпизоде, Приставкин выступал в печати против меня. И даже недавно, я уже сидел, ответил на вопрос "Литературной газеты": "Пусть Лимонов сидит, где сидит".
       Но я понял, что майор из моих объяснений ничего не поймет.
       - Так что мне ему ответить? - спросил майор глухо, очевидно усмиряя свой избалованный в колонии нрав.
       - Скажите, что хочу встретиться.
       Майор повесил трубку. Так как мне не было дано никаких инструкций по поводу того, как себя вести и что дальше делать, я вернулся в ПВО. Тощий восемнадцатилетний Дима, пацан с личиком младенца, но выше меня на голову, спросил меня, что происходит. Лещ натаскал Диму на писаря, у него был неплохой почерк, но он делал чудовищные грамматические и орфографические ошибки. Я сказал, что меня хочет видеть Приставкин, представитель Президента по помилованию. Дима вдруг испугался: - Они чего, сюда придут? - Я не знал, что ему ответить. Однако ему ответили сами события. В ПВО влетел капитан Жук, начальник 16-го отряда, тощий как болт офицер.
       - Савенко, собирайтесь. Пойдете в 13-й отряд.
       - С вещами? - спросил я.
       - Нет. У Вас все в порядке с одеждой? Возьмите с собой тапочки. Быстрей, быстрее!
       Я забежал в спалку, вытер лицо полотенцем, освежился. И побежал за Жуком, тапочки в руках. Мы влетели в 13-й отряд. В локалке было пусто. Только Антон, завхоз, приветствовал меня. - Эдуард, давай в ПВО, пулей. - Я сменил туфли на тапочки и зашагал в ПВО.
       Там сидели лучшие силы 13-го отряда. Всех возможных trouble-makers, тех, кто могут задать каверзные вопросы или раскрыть лагерные тайны, сбагрили. Кого услали на промку, как меня пытались услать утром. Кого спрятали в ШИЗО, а нескольких очень умных загнали в клуб. Администрация - опытные люди, все учились у лучших лжецов и фальсификаторов России, начиная с фельдъегеря князя Потемкина Таврического. Искусство лжи - лучшее из искусств российских, в коем преуспела моя Держава вельми и весьма, подумал зэка Савенко.
       Зэки заулыбались, увидев меня.
       - Садись, Савенко, на второй ряд, - сказал майор Панченко, наш отрядник, то есть начальник отряда. Я сел. И мы стали ждать.