В другой раз я был дежурным по отряду вместе с Акопяном. Хотя я подозревал его в том, что он настучал на меня еще в первые дни моего пребывания в 13-ом отряде и что это он виновен в моем переводе в 16-й отряд, я все же не был уверен в его виновности. Да если бы и был, что, я мог отказаться дежурить с ним? Не мог. В определенном смысле он вполне неплохой парень. Он рассказывает о себе, что был боевиком в конфликте в Нагорном Карабахе. Сидит он, однако, по статье 162-й за разбой. И досиживает свои восемь лет. Неизвестно, был ли он боевиком и был ли именно в Карабахе, но он точно "весьма", как любят говорить русские, "весьма" осведомлен в различных видах и стрелкового, и легкого полевого вооружения. Разбирается в видах гранатометов и минометов. Об оружии он охотно болтает, но, будучи уже ученым, я его разговоры не поддерживаю. Неразумно поддерживать его такие разговоры мне, человеку, осужденному по статье 222-й, как раз за покупку автоматов и взрывчатых веществ.
       Выглядит он мятым и выгоревшим, как будто его только что сняли с крыши поезда, идущего с Юга. Кепи на нем выгорело до охровой коричневости как слабообожженный древний кирпич от солнца и махрится по краям. Такого же цвета сильно побывавшего в употреблении кирпича его куртка и штаны. Бомж! - можно охарактеризовать его. Среднего роста, сутулые плечи, армянские глаза-черносливы и щетина, неумолимо продирающая его щеки уже к середине дня, - вот Акопян. Он стоит справа от меня во второй шеренге крайним правым. Довольно часто он ходит работать на промку, и тогда его нет на послеобеденной проверке. Когда он есть, он не вертится, не сучит ногами как Вася Оглы, но стоит себе покорно, потея под кепи лбом. Если не подозревать его в стукачестве, то следует согласиться, что он все-таки выдающийся, отличающийся от других зэков тип. В нем присутствует и усталая надломленность армянского древнего народа, и вздорность, и авантюризм. И он нисколько не похож на известный русским тип хитрого армянина-торговца.
       - Ты мне говори завтра, чего делать? - договорился я с ним накануне. - А то я первый раз дежурю по отряду.
       - Да чего там делать, - отвечает он рассеянно. - Утром возьмем повязки, наденем их и сядем у входа. Главное вскочить, когда офицер появится. И козлов замечать, чтоб предупредить пацанов. Чего там больше делать…
       - А вызовы по радио надо слушать? В карантине мы слушали.
       - Надо, - говорит он с отвращением. - Ну там еще туалет нужно вымыть и умывальники, мусор вынести…
       Получилось, что много обязанностей.
       Утром мы надели повязки и пошли к зданию оперативных дежурных на развод. Строевым шагом, как в балете, на ходу импровизируя. Там уже стояли по два дежурных от каждого отряда в две шеренги. Акопян встал в первой шеренге, я во второй. Вышел офицер и протараторил речь, из которой я ничего не услышал, так как стояли мы далеко на правом фланге, а офицер вышел к левому. Затем мы повернулись кругом и пошли своим ходом почему-то без сопровождающих по нашей главной улице, по Via Dolorosa. Поравнявшись со своим отрядом, каждая пара дежурных отделялась от нас и уходила в калитку. И мы вернулись к себе. Пошли взяли две железные урны с водой для окурков с курительной территории и отнесли их в дальний угол локалки, там, где проходит наша граница с 9-м отрядом. Там стоит наш большой ржавый ящик для мусора. Перевернули мы в ящик наши урны, отнесли их на место (курящие уже там суетились со своими крошечными бычками, у зэков они крошечные, с ноготь), и потом взяли ящик и пошли с ним по Via Dolorosa по направлению к бане. Прошли даже мимо бани. Там Акопян нашел мусорный контейнер нашего отряда, и мы, подняв наш ящик, вывалили его содержимое в контейнер. Так вот что интересно: наш мусор 13-го отряда даже не вонял особенно. Ну вонял разве что горелыми корешками сигарет. А так - никакой вони, стерильные отходы несчастных преступников. Чем они могут вонять. Даже и столовские отходы: эти каши и хлеб - никак не могли бы вонять, я думаю. Чему там вонять: печеные и вареные злаки. Мы шли обратно, побалтывая ящиком, и Акопян что-то наговаривал о том, что выйдет и, может быть, его опять потянет на старое, а я воспитательно и лживо говорил ему, что нельзя за старое браться [а сам думал: "ну, конечно, конечно продолжать то, что делали, нам не стать мирными коровами, армянин, не стать!"].
       Потом я сел на стуле в первой комнате нашего отряда, в той, в которую попадаешь, взойдя по ступенькам крыльца. Я сел у открытой двери, рядом со столиком где хранились наши отрядные журналы записей, а над столом этим висело радио, хриплая, плохо узнаваемая музыка прерывалась командами по лагерю. Команды можно было лишь угадывать привычным ухом, а услышать было совсем нельзя.
       Пришел наш отрядник майор. Я встал и сказал ему, что у нас числятся 94 человека списочного состава, из них на промке 16 человек, в клубе 22 человека, один на долгосрочном свидании, двое в ШИЗО, все остальные заняты работами в отряде и в локалке. Майор всего этого не дослушал, он уже был в своем кабинете, а я еще выговаривал все эти сведения. Акопян в это время курил. Он сел вместо меня, а я пошел "покурить", но так как я не курю, то я пошел на солнце погреться. Встал у стенки и начал согреваться. Поскольку там, у репродуктора, очень дуло бешеным сквозняком, а все время ходящие туда-сюда зэки не закрывали двери со стеклянными рамами.
       Потом мы с Акопяном стали мыть туалет и умывальную комнату. Надо сказать, что так как все в отряде мылось и вытиралось по нескольку раз в день, то не такая уж была это и работа великая. Повозили тряпками. Меня удивило, что дежурные обязаны были вымыть и раковину обиженных, и их туалет. Оказывается, это не считалось зазорным или заразным, также как пользоваться с ними одними спортивными снарядами, а вот сесть за их стол или пользоваться их ножом нельзя. Акопян мыл как привычный к труду крестьянин. При этом он говорил совсем не крестьянские речи. Довольно толково перечислил преимущества гранатомета многоразового действия РПГ-7, остановился на "выстрелах" к гранатомету, на бронебойно-камулятивных и других, и даже на цене их, назвал цифру 25 долларов за выстрел. Я механически слушал армянина и тер квадраты пола в туалете. И думал, как он там бегал в пыльных карабахских горах, возил на ослах оружие. И я тер эти квадраты. Тер, думая об ослах и Карабахе.
       - ЕвроГулаг у нас тут, да, Эдик? - хитро вдруг улыбнулся армянин. - У тебя дома был такой ухоженный белый туалет, Эдик? У меня ни хера.
       - И у меня такого не было, - признался я. - Новое насилие это называется. Евроремонт, ЕвроГулаг… белые вылизанные раковины туалетов…
       - А пиздят так же больно, - закончил он мою мысль. - И срока дают, не порадуешься…
       Потом он стал говорить о 120-миллиметровых минометах. О таблицах, по которым совершают наводку. Я не сказал ему, что стрелял из 120-миллиметровых в Сербии. И что стрелял и из 80-миллиметровых. Я молчал как партизан. Всякому человеку хочется сказать, что и он сведущ, а тем паче мужчину хлебом не корми, дай обнаружить свои знания оружия и войны. Но я молчал о своих войнах. Я даже Юрке Карлашу о них ничего не говорю. Да я даже и не писал о войнах толком. Так, урывками. И не стану писать. Опасно. Пришьют какую-нибудь задним числом вину, обвинят в чем-нибудь. Нет уж.
       Под монотонные военные и разбойные воспоминания армянина мы вымыли туалет. Далее день покатился в ритме радио-приказов. Вызвали заготовщиков нашего отряда. Затем вызвали отряд в столовую. Мы с отрядом тоже проследовали в столовую, а в помещении оставался только ночной дежурный Барс, он спал в одеяле в большой спалке у самой комнаты завхоза. Когда мы вернулись из столовой, и зэки только было расположились в курилке и пищёвке, и забегали с банками и кипятильниками, как половину отряда под кодовым названием "Спорт-экспресс" вызвали в клуб смотреть спорт-упражнения по большому телевизору. Изощренное издевательство это специально придумано, чтоб не оставлять зэкам ни глотка свободного времени. Они ушли, унылые, тяжелая каша оттягивает их желудки и будет клонить их ко сну, там, в клубе. Они будут спать с открытыми глазами, а те, кто не может так спать, попадут на карандаш к козлам, крадущимся по проходам легкой оленьей походкой подлых Чингачгуков. Мы с Акопяном, как дежурные, остались в отряде. После ужина мы опять вымыли туалет и затем сдали свои повязки Варавкину и Мамедову. Уже смеркалось.