Мы сидим в пищёвке. Времени около 21 часа, еще 45 минут до отбоя. Никому уже ничего от нас, слава Богу, не надо. Чай у нас есть: крутой и сильный, есть конфеты, и даже по две, а не по одной на брата. Такое впечатление, что в этот вечер у всех есть чай. Даже Сычов не бродит у столов, даже ненасытные Дьяков и Остров сидят за литровой банкой чая, хотя и бледного, опивки, но лучше, чем ничего. Из черных ящиков нашего отрядного музыкального центра сладким ядом льется на наши раны голос певца: "Не пожелаю и врагу пятнадцать строгого режима…" Задумался суровый слон Али-Паша и, растрогавшись, передал нам хороший ломоть домашнего сладкого пирога. У него именно пятнадцать, или "пятнашка", как ласково называют этот срок заключенные. Пятнадцать это много, что строгого, что общего. Человек истирается за пятнадцать лет до тонкости, а еще больше истирается его душа. Опять же, смотря где сидеть. Пятнадцать в красной зоне, даже и общей - долгий и тяжелый срок, а если в черной, с хорошими ребятами, с бражкой время от времени, с водочкой на праздники, и чтоб на промку не ходить, тогда тоже тяжело, но вынести можно. "Не пожелаю и врагу пятнадцать строгого режима…"
       Все застыли, и размышляют. Души раздобрели от чая, набухли чувствами. - Человек часто не знает своего блага, а ребята, - говорю я. - Я так упирался, не хотел в Саратове судиться, заставили, зам. Генпрокурора и зам. председателя Верховного Суда в один день по протесту заявили, и меня в Саратов примчали - судить - на спец. самолете. А в итоге судья Матросов хорошо меня судил, в Мосгорсуде мне бы такого приговора не видать, мне бы все 15 сунули, как прокуратура хотела. Вот и слушал бы я сейчас "Не пожелаю и врагу пятнадцать строгого режима…" По-другому бы мне песня звучала с приговором в 15 или 14 лет, а?
       Юрка кивает.
       - А что, Юр, старых зэковских песен нет? Я бы сейчас "Магадан" послушал, - говорю я.
       - Старых нет. Это все новые исполнители. - Юрка отпивает два глотка и передает чашку мне. Я - Мишке.
       - А чё за "Магадан", Эдуард? - спрашивает Мишка.
       - Старая зэковская. Очень мощные и слова, и мелодия. - Я откашливаюсь и тихо, наклонившись к клеенке стола, напеваю:

             Я помню тот Ванинский порт
             И вид пароходов угрюмый
             Как шли мы по трапу на борт
             В холодные, мрачные трюмы
             От качки стонали зэка
             Кипела стихия морская
             Пред нами вставал Магадан
             Столица Колымского края
             Будь проклята ты, Колыма,
             Что названа чудом планеты
             Сойдешь поневоле с ума
             Оттуда возврата уж нету…

       - Забыл дальше. Раньше зэковские песни суровее были. - Я замолкаю…
       И все молчат. Антон сидит на самом уютном месте в углу, почти под музыкальным агрегатом. Тоже задумался.
       - Когда выйду, пойду в кабак, сяду в углу и закажу "Магадан". И буду водку пить и вспоминать всех, кого я встретил в тюрьмах и в лагере… Пить буду, пока не напьюсь.
       - Нет, я пить не стану, - задумчиво говорит Юрка. Он, судя по лицу, быстро заглянул в будущее, в 2007 год, когда ему освобождаться, взвесил все за и против. Представил себе первые свои шаги на свободе, начиная от ворот колонии…
       Мы молчим. Редкий тихий вечер выдался. В пищёвке шесть столов, накрытых клеенкой, один из них для обиженных. В этом смысле им даже хорошо. У нас на пять столов - восемьдесят с лишним человек, у них один на девятерых. Пищёвка - комната метров в двадцать квадратных. Вдоль одной короткой стены у самой двери - железные шкафчики с дверцами, но без ключей. Каждая металлическая дыра шкафчика служит троим, приблизительно, зэкам. В шкафах наши чашки и кружки. Немного чая, немного конфет. Ложки наши. Лишнего держать в шкафу не полагается. Лишнее - либо в холодильнике, - он стоит в углу у противоположной короткой стены, там можно хранить еду в банках или плошках, следует только вложить бумажку с фамилией, кому принадлежит. Непортящиеся продукты - как то чай, конфеты - нужно хранить в баулах. По мере использования небольших количеств из шкафчика вынимаешь из баула продукты и переводишь в шкафчик.
       Наша пищёвка вылизанная и ухоженная. Все после себя вытирают клеенку специальными тряпками, да еще двухразовую уборку в день производят дежурные по пищёвке. Евроремонт! Блеск! Красота! Несколько портретов мясистых девушек в шляпках и без, и несколько рисунков, изображающих агрессивных животных: барсов и леопардов. Все рисунки принадлежат гению некоего А. Иванова, о котором мы, не его современники, ничего не знаем. Был такой, отсидел свой срок, вышел, а рисунки висят в рамочках под стеклом, числом пять штук. Я не раз размышлял о выборе художником объектов: ну ясно, что девичье мясо - дефицит в местах отбытия наказания, но леопарды и барсы? А это зэковская агрессивность, забитая и униженная, их мужская гордость и сила воплотились в больших животных, в их клыках и когтях, ушах, прижатых к черепу, и бьющем по снегу хвосте. В суженных глазах злоба и месть. Я тоже леопард. И Мишка леопард, и Юрка леопард. Все мы леопарды. Пусть нас и загнали за решетки, за контрольно-следовую полосу.
       Пищёвка - тоже дело рук Антона. Сейчас-то ему уже все равно, восемь месяцев остались, а может и раньше уйдет домой, но он годами все доставал. И большой холодильник, и музыкальный центр с колонками, со всеми стрелками, бьющимися и мечущимися по желтым шкалам, и краску для окон, и светлые обои с золотым тиснением. Лучшие во всем лагере.
       - Не хочешь покурить, Эдуард? - спрашивает Антон, проходя мимо меня. Он знает, что я не курю, но я знаю, что он хочет поговорить со мной. Наедине. Выходим, надеваем туфли и кепи. На улице чуть заголубел вечер.
       - Ну что, отпустят тебя в понедельник, как думаешь, Эдуард?
       - Уф, должны бы, вроде. Если прокуратура не обжалует.
       - Ты хорошо держишься, скажу я тебе. Тут у нас люди начинали за год готовиться к освобождению. А ты вроде и не переживаешь. Не дергаешься.
       - Да переживаю, конечно. Виду не подаю, тем более что от прокуратуры многое зависит. Захотят подать протест, - и тогда сиди до следующего суда. И еще неизвестно, что новый суд решит. Другой судья будет. Я на всякий случай рассчитываю на худшее, вдруг прокуратура протест…
       - А я тебе признаюсь, Эдуард, боюсь выходить. Как там будет, что будет? Я сел малолеткой, восемнадцати не было, а уже двадцать пять, у меня вся взрослая жизнь здесь прошла, здесь я сформировался. Здесь я все знаю, в землю меня закопай - выживу. А там я ничего не знаю, а? Как себя вести, что делать. Там же другое все…
       - Да…, - говорю я и молчу. Оцениваю это удивительное по честности признание. Наш сверхчеловек, один из самых сильных зэка колонии признался, что страшится воли. Ну и в самом деле он ведь должен ее страшиться.
       Он курит. Русский расшлёпаный нос с веснушками и темные, трагические азербайджанские, то есть турецкие глаза.
       - Я здесь такого навидался, Эдуард. Как людей просто забивали, как опускали по приказу администрации. Ты этого всего не увидел, тебе не покажут, от тебя спрятали, прячут это, а меня не стеснялись, не боялись. Я весь их путь прошел, я такого мог бы нарассказать. Но я никогда этого не сделаю… - Он молчит… - У меня, как ты понимаешь, Эдуард, самое низкое представление о людях, потому что я их навидался, на меня лучшие друзья докладные писали, офицеры мне их показывали. И вот я выйду с представлением о человечестве как о банде предателей и дрожащих трусов, и буду с ними в одном транспорте разъезжать. Зная, как их каждого можно заставить заговорить, зная, как конкретно к этому приступить… Администрация думает, что они меня сломали. Они не верили, не верили и поверили. Нет, Эдуард, я сознательно сделал вид, что я с ними, что я подчинился. Так было умнее поступить, чем противостоять и в конце концов сломаться. Я тебе говорю, здесь всех ломают, а когда не ломается человек, его просто опускают. И дают всем знать, что его опустили.
       - Да, - сказал я, - в красной зоне?!
       - Именно в красной. Сюда и привозят, чтобы ломать.
       - Ну а я?
       - Ты особое дело. Неприкасаемый. Тебя - тронь, на весь мир шуму будет. За тебя пресса, СМИ, телевидение, твои писатели. Я ж говорю, ты неприкасаемый. Ходишь, а от тебя только все прячут. Потом, ты себя умно повел, не стал из-за пустяков с ними лаяться…
       Никто не прост здесь, - думаю я, взвешивая слова Антона. Никто. Вот взяли пацана, а пацан оказался умным, и из горячего юного преступника, убийцы сделался вожаком масс. И что еще из него будет. Как он будет на воле, там же нужно тоже подчиняться. А как ему, волку - психологически натренированному на людей, будет подчиняться тем, кто ниже его по всем показателям. Специальности у него нет. Точнее есть - он психолог человеческих душ, по одному взмаху ресниц определяющий степень трусости или опасности появившегося перед ним человека. А кому нужны люди такой профессии? Он сатанинский психолог несвободы. Будет волком садиться в общественный транспорт, сверлить глазами затылки. Боевая машина ненависти.
       Он покурил еще, и мы ушли в отряд. Там уже все стояли у своих коек в трусах. Значит, было уже больше 21.30. Разделся и я. Присел в проходе на корточках рядом с Акопяном. И тот затараторил об РПГ и минометах. Потом нам прорычали отбой, и я ушел под одеяло.