- Тебе бы нужно приготовиться к освобождению, Эдуард. Вещи на складе получить. Погладить там что, выбрать, что надеть, - сказал Юрка.
       - Ты же знаешь, Юра, прокурор Шип написал протест, - отвечал я нехотя. - Глупо я буду выглядеть, Юра, если начищенный сяду ждать, а в понедельник меня не отпустят. Пойду уж, если отпустят, в чем выпустят, в том и пойду. Да хоть в лагерных шмотках.
       - Тебе же, Эдуард, Хозяин дал понять, что протест Шипа областная прокуратура не поддержит, даже если он его подаст. А это значит, что пойдешь ты в понедельник к своим партийцам. И что ты выйдешь как пугало с огорода, там же тебя журналисты будут ждать. Давай иди с Антоном на склад, получай свои вещи, посмотрим, что у тебя там, а если нужно, обменяешься с кем-то.
       То же самое сказал и Антон. В пятницу мы пошли на склад. Он помещался в деревянной избушке, сразу за баней. Там заведовал мордатый рыжий молодой зэчара - какой-то дружбан Антона. Они позубоскалили некоторое время, посмеялись, и мордатый, пройдя по известным только ему лабиринтам деревянной избушки, извлек довольно точно мою запыленную синюю сумку. В 1980 я увез эту сумку из дома мультимиллионера Питера Спрэга в Нью-Йорке. Она прожила со мной 14 лет в Париже, с нею я ездил на войны, отсидела она в трех тюрьмах, и вот теперь мне с нею судьбою было дано выходить из колонии. Я давно, еще до посадки в тюрьму решил, что сумка эта приносит мне счастье. Я отдал рыжему зэчаре квитанцию, взял сумку, и мы пошли с Антоном по Via Dolorosa домой, в отряд. Там к нам присоединился Карлаш, и мы прошли в завхозскую, где я стал выдергивать свои вещи одну за другой и демонстрировать моим товарищам.
       Их внимание остановилось лишь на рубашке, белой, и пиджаке черном, точнее сером, в мелкую косую линию. Этот пиджак был у меня в сумке в момент моего ареста, брюки затерялись в хаосе обыска в Алтайских горах, а пиджак участвовал в судебном процессе, все десять месяцев. В нем я выслушал требования прокурора дать мне четырнадцать лет строгого режима, в нем я выслушал приговор. И вот теперь, кажется, пойду в нем через дверь на волю. Серые джинсы также прошли через процесс. Других все равно не было.
       И Юрка, и Антон явно наслаждались участием в организации моего освобождения. Если сам не выходишь еще, то хотя бы вот поучаствуешь таким образом. Антон принес щетку и тщательно, с водой почистил на мне пиджак. Затем они заставили меня надеть попеременно, то черную, то белую рубашку. От идеи надеть белую я быстро отказался. Вид у меня, лицо загорелое до степени сапога, истощенное лагерным аскетизмом, никак не вязалось с нежной белой рубашкой, потому выглядел я как фермер-колхозник, принарядившийся в праздничный день. - Одень белую, Эдуард, - попытался настоять Антон. - Черная облезлая какая-то.
       - Какая есть, Антон, я же из лагеря выхожу, не из ресторана.
       - Надо выглядеть прилично, Эдуард, - сказал Юрка. - Ты же известный писатель.
       - Тут нет писателей, - заявил я несколько, впрочем, демагогически, - здесь есть осужденные.
       - После вечерней поверки погладишь пиджак и рубашки, Эдуард. Обе. - Этим Антон поставил точку в наших пререканиях. В конце концов он был завхоз, а мы с Юркой так себе, я даже и не активист. - А сейчас - постирайте рубашки.
       После вечерней поверки Антон обязал Ляпу дать мне новый особый какой-то утюг, в него заливалась вода, и у него было два режима работы: паровой и еще один, когда из носка утюга брызгала вода. Утюг этот берегли, и использовали только активисты. Иногда к Антону приходили эспэдэшники - козлы - и просили этот утюг, им нужно было поддерживать стрелки на брюках, потому им нужен был пар. Видя, как я мучаюсь с тряпкой над пиджаком, Юрка отобрал у меня утюг и закончил процесс глажки, отпарив рукава и спину пиджака. Потом он принес самую лучшую железную вешалку из комнаты завхоза, и мы водрузили на нее пиджак. Наши зэки с любопытством наблюдали за процессом. Далее я вышел в локалку и принес оттуда подсохшие рубашки, и белую, и черную, мы с Юркой выстирали их ранее. И мы выгладили рубашки.
       Я подумал, что если в понедельник этот кусок прокурора подаст свой протест, и его копию оприходуют в колонии, каким же идиотом я буду выглядеть. Утешала меня лишь мысль о том, что этот треклятый протест от меня не зависит.
       К самому вечеру Вася Оглы посадил меня в углу напротив умывальников и стал стричь. Дело в том, что как в армии, накануне освобождения каждый осужденный отращивает себе волосы. Ну дело не идет о чубе каком-то, хотя бы чтобы волосы над лбом были длиннее волос на иных частях головы. Что Вася Оглы и стал делать на моей голове тупыми ножницами, взяв их под расписку у дежурного по пищёвке. Еще он использовал расческу. У зэков как у китайцев, времени много, потому они выучиваются совершать самые странные операции вручную. Так вот и Вася выучился стричь тупыми ножницами едва отросшие волосами куполы зэковских голов. Стриг он меня длительное время. Во время стрижки Вася приплясывал вокруг меня и ворчал. - Ну, Эдик, домой пойдешь, невыгодно им тебя здесь держать. Невыгодно. Одно неудобство.
       - Да я не знаю, Вася, что у них на уме. До сих пор ясности нет по поводу протеста прокурора. Он же может и сегодня, и в понедельник утром свой протест сдать.
       - Это точно, Эдик, - согласился Вася. - Это они тебя мучают, чтоб жизнь медом не казалась, чтоб и в последний момент ты еще дергался: отпустят, не отпустят. Это такой вид мучений. А к понедельнику ты вообще изведешься, сам не свой будешь бродить.
       - Да я не очень переживаю. Приговором я доволен. По трем статьям оправдали. Я бы срок отсидел.
       - Ну да, не переживаешь, это ты мне не говори. - Все переживают. Мне бы сейчас сказали "Вася, тебя в понедельник выпустим…", я бы так еще задергался…
       - Все. Порядок. Посмотри на себя. - Я подошел к зеркалу и увидел себя. Результат был блестящий. Вася приплюснул мою башку с боков, и физиономия моя теперь выглядела интеллектуально удлиненной. Точнее начала, начинала выглядеть. - Спасибо огромное, Вася.
       - Спасибом не отделаешься. Давай, мой голову.

       Васю по УДО никто отпускать не спешит. Хотя две трети своего срока он отсидел, однако, то ли он что-то натворил в 33-й колонии, где содержался до прибытия в 13-ю, не то просто потому, что у него нет адвоката, никто и не заикается о его УДО. Он как бы не существует для администрации: офицеры смотрят сквозь него. На промку работать он не ходит, от него ничего не требуют, но и не отпускают.
       Недоверчивый Вася, тяжелый, думаю я. Тот факт, что он остриг мне башку, свидетельствует о том, что он меня все же принял. Маленький черноглазенький Вася, матершинник в рваных лаковых туфлях.