Телевидение приехало в субботу. Если бы я знал, сколько неудобств они причинят моим товарищам по несчастью, я бы отказался от телевидения. Началось с того, что на утренней поверке нас вне очереди, лишний раз осмотрели и козлы, и офицеры. Прошлись по нашим скромным рядам и устроили нам разнос. Кого с руганью, кого упреками заставили сменить то рубашку, то штаны. А у кого в баулах не было запасных, тех заставили заимствовать у других осужденных.
       Затем после утренней поверки неожиданно отобрали большую группу ненадежных зэка и угнали их на промзону, хотя мы точно знали, что работы для них на промке нет. Не появись этого злосчастного телевидения, они провели бы субботу в отряде, и если бы нас не гоняли бы в клуб, если у администрации не было запланировано для нас клубное мучение, то, может быть, зэкам удалось бы попить себе мирно чайку в пищёвке раз, другой. "Ненадежных" здесь следует понимать не в смысле буйных, а тех, кто может по непониманию ляпнуть что-либо лишнее, невыгодное администрации.
       Вся жизнь отряда, да и всей колонии оказалась в тот день перекособочена. Оставшихся надежных зэков согнали в ПВО, и они там сидели парясь, так как по случаю дождя с порывами ветра им закрыли и окна. Вначале я был с ними, тоже сидел и парился. Но потом меня вывели в локалку, и я почему-то стоял там один, Антон стоял у забора, выглядывая телевидение. Чтобы зэки не мешали телевидению, всю колонию посадили в отрядах, и жизнь в колонии замерла.
       Наконец появились телевизионщики. Женщина и три мужчины. Женщина лет тридцати, столичная, модная и худая. С ними шел наш Хозяин! Никто никогда не видел Хозяина в колонии в субботу. И никто никогда не видел его запросто разгуливающим по Via Dolorosa с гражданскими. Они зашли в калитку. Я встал им навстречу со скамьи, где у нас обычно курили. Это сценарист Антон в конце концов усадил меня на скамью. Я было хотел отказаться. - Ну чего я буду сидеть как идиот один! И зачем убрали зэков из локалки? Кому они мешали? - Антон разумно отвечал, что его дело тут маленькое, ему сказали убрать всех в ПВО, он и увел их.
       - Здравствуйте, - сказала женщина, приблизившись ко мне. И добавила, - Эдуард Вениаминович. Привет Вам от Савика Шустера. Спасибо, что согласились сниматься.
       - Здравствуйте, - сказал я. - Кто же от телевидения отказывается. - От тележенщины несло духами в невозможной степени. Казалось, сейчас запах этот свалит меня с ног. Вышло солнце и пригрело воду, розы, нашу зелень, все эти элементы запахли, и едко, и мокро, соперничая с ее духами.
       - Мы хотели бы снять Вас в течение дня, как Вы обычно тут живете и чем занимаетесь.
       Хозяин робко прокашлялся. - У нас клуб очень хороший. 13-й отряд и вообще наша колония первые места по ГУИНу занимает в КВН.
       - Да-да клуб, конечно, - сказала тележенщина без уважения. Не зная того, что сразу после утренней проверки наши музыканты умчались в клуб и с тех пор там репетируют вовсю. Без отдыха.
       - Пойдемте в ПВО, там мои товарищи собрались, - предложил я, желая скорее освободить ребят из плена.
       - Пойдемте, - охотно и ласково согласилась тележенщина.
       - Но я должен сменить обувь на тапочки, - сообщил я и отправился к стендам с нашей обувью, их после ливня вынесли на улицу.
       - Мы хотели бы снять Вас переодевающим обувь, и как Вы входите, - сказала тележенщина. И повесив на меня микрофон, они начали меня снимать, заставив повторить сцену. Внутри барака их заинтересовала спалка, и они стали снимать мое спальное место, потом содержимое моей тумбочки. Невыносимо долго, так что я добрался до ПВО уже минут через сорок. Зэка сидели там, окна закрыты, и телевизор не работает. Было так душно, что у многих лбы были мокрые.
       - А телевизор чего не включите? - спросил я наркомана Кириллова.
       - Отрядник выключил. Сказал, - неслышно будет, когда телевидение подходить станет.
       - Заебали они нас с этим твоим телевидением, - сказал Вася Оглы. На самом деле он тоже был ненадежным, но, отсидев столько лет, пользовался определенными льготами. На промку его не посылали.
       - Осознаю, - сказал я. - Меня тоже заебали.
       - Чего спрашивали? - поинтересовался Кириллов.
       - Да ничего особенного пока. Постель снимали, шкаф. Сейчас вроде в клуб пойдем.
       Телевизионная команда не заинтересовалась ни нашими рыбками в аквариумах, ни портретом зеленоволосой девочки. Они лениво сняли несколько кадров, я, сидящий впереди отряда, один в целом ряду, и безмолвный отряд сзади.
       Позже нас вывели и строевым шагом повели в клуб, куда уже усадили другие отряды. В стерильном холодке клуба телевизионщики потоптались в проходе, и наш лучший во всем ГУИНе оркестр снимать не стали. Что-то им не понравилось. Картинка, может, не получалась. Они все же взошли на сцену и сняли зал. Сверху. Им разрешил Хозяин. Но тоже недолго снимали.
       Отряды подняли и повели по домам, то есть по корпусам, они же бараки.
       - Что бы нам такое тут у Вас снять, Эдуард Вениаминович? - щебетала женщина, стоя со мной у клуба. Хозяин чуть поодаль. Он запретил снимать себя, и не хотел попасть в кадр даже случайно, потому держался шагов на десять позади нас. Одновременно было понятно, что такое важное дело как надзор за телевизионщиками Хозяин не мог доверить даже самому своему бдительному подчиненному.
       - Снимите обед в столовой, - предложил я. - Очень мощное зрелище. Сидят восемь сотен головорезов с бритыми башками и одновременно подымают ложки, жуют, двигают челюстями. Выглядит сильно. Особенно в музыкальном сопровождении группы "Рамштайн".
       - Вам не запрещают слушать "Рамштайн"? - изумилась тележенщина.
       - Да наша администрация понятия не имеет, что за группа "Рамштайн". Им всякая музыка только звуки.
       Тележенщина пошла к Хозяину и договорилась о съемке в столовой. Вернулась к нам. - Администрация разрешила съемку в столовой при условии, что мы не станем записывать разговоры за столом Вас с Вашими товарищами.
       - Отдать Вам микрофон? - спросил я и было потянулся вынуть аккумулятор, который они положили мне в брючный карман. Микрофон же был пристегнут к краю куртки и, черный и мелкий, был практически незаметен на куртке.
       - Пусть пока побудет у Вас микрофон, - заметил звукооператор и занялся разматыванием какого-то провода, на меня не глядел.
       Нас спешно вывели, построили и повели в столовую. "Шаг!" - кричал время от времени Антон. Спиной от нас бежали оператор и его помощник и снимали нас, - то ноги, то головы. Ну и конечно солнце как топленое масло, пот, розы, асфальт - все присутствовало. И звук топающих ног. "Шаг!" Очаровательная картинка унижения. И я в кепи и в очках среди всего этого - основной объект показа. Тюремные моды 2003 года, летний сезон. Костюмчик от ГУИНа, хлопок, крашеный в черное, кепи - подарок Сурка, саржа черная, туфли на резинках, без шнурков, армейские, очки Rodenstock, германские.
       В столовой было ужасающе душно и влажно. При наличии второго яруса окон вверху под крышей их почему-то никогда не открывают у нас. Может быть, боятся насекомых. Не открывают и окна первого яруса. Так что вентиляция совершается лишь за счет дверей. И вот мы вверглись в это пекло, а с нами и телевизионщики. Справа от меня оказался Юрка, слева Витя Галецкий, наш спортсмен. Мишка оказался напротив нас. Юрка и Мишка были в клубе, им не дали даже времени сбегать за ложками, и вот они теперь сидели, не имея, чем есть суп, и потому ели хлеб. Обыкновенно, если они находились в клубе, я брал их ложки с собой, а они присоединялись к отряду, когда он проходил мимо клуба. Так же поступали и музыканты. Но сегодня и я не попал в отряд за ложкой. Но мне уже принесли столовскую ложку. А вот Мишке с Юркой нет.
       Мы ели и матерились.
       - Ну бля, Эдуард, с твоим телевизором… Ну бля.
       - Вину искуплю. Попрошу загнать вдвое больше сигарет.
       - Да Эдуард тут не при чем, - защитил меня Галецкий. - Это наше начальство перепуганное выслуживается. Ничего не случилось бы, если бы вы сбегали за ложками.
       - А чё, Эдуард, микрофон у тебя не забрали?
       - Да он не работает.
       - А откуда ты знаешь, что он не работает?
       - Да и хуй с ним, если и работает.
       - Ну чудо-лагерёк, ой умру, а не лагерь!
       Последняя фраза принадлежит Васе Оглы. Это он называет колонию № 13 чудо-лагерьком.
       Вдруг появился как из-под земли майор Алексеев. Протянул ко мне руку: - Сдайте микрофон.
       Я сдал. Отстегнул сам микрофон и вынул из кармана аккумулятор. Была тишина.
       - Он был включен, - сказал Галецкий. - А мы тут хуйни наговорили.
       - Да ничего и не сказали. - Юрка, получив от меня мою ложку, выгребал по-быстрому суп, положив в него каши.
       Впоследствии я видел эту сцену по телевизору. Частично они воспроизвели нашу беседу. Но лишь частично, для иллюстрации. В основном там наши челюсти, хлеб, ложки, суп, каша, потные лбы. Поставить "Рамштайн" в качестве звукового сопровождения они поленились. А могли бы. Было бы мощно.
       После обеда Хозяин приказал спешно очистить Via Dolorosa, и мы там ходили: я с ведущей, телеоператор пятился от нас. Мне опять навесили микрофон, и я как гид останавливал внимание тележенщины на розах нашей колонии, на свирепом солнце заволжских степей. Колония была пуста, только козлы щурились из своих будок на это невиданное в истории колонии нарушение всех норм и порядков.
       Что я там сказал? Ну что может сказать военнопленный людям с воли. Он не должен говорить того, что разрушит его надежду на освобождение. Меня подвесили и без того на этом прокуроре Шипе: веди себя, а то опротестуем решение суда. Но имеющие глаза да видят. Военнопленный ходит по лагерю, храня молчание о сути вещей и останавливаясь лишь на деталях быта. Лишь на деталях быта.