КНИГА ВОДЫ / Э.Лимонов /

ЭДУАРД ЛИМОНОВ
"КНИГА ВОДЫ"
Скачать zip версию

<<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 >>>

Реки

    Днестр

    Днестр был перегорожен Дубоссарской ГЭС, ее плотиной. Можно было пройти под плотиной. Внутри ее по гулкому, узкому и вонючему каземату, которым пользовались ремонтники. А можно было пройти поверху по железным грохочущим мосткам, на ослепительном солнце, на ветру под брызгами, с бравадой, на виду у смерти. Как ходят герои.
    Нам даже не пришлось выбирать. Местные только упомянули о каземате и, прибавив "ну вы, конечно, пойдете поверху!", уже ступили впереди нас на железные мостки. Правда, было объявлено очередное липовое перемирие. Но во время предыдущего липового перемирия здесь были сражены люди, и алая кровь стекала в воду именно с этих мостков. Мы пошли. Автоматы у всех в руках, первый патрон в стволе. Перемирие или нет, но чтоб хотя бы врезать перед смертью неровной очередью туда, откуда прилетела пуля. А она могла прилететь из зарослей вдоль берегов, от любого придурка, который перемирию не подчинился. Я сам вчера, на другой позиции рассматривая в оптический прицел развалившихся во дворе напротив офицеров "румын", так пылко желал не подчиниться перемирию и резануть по ним огнем крупнокалиберного... Едва удержался. И там в зарослях вдоль реки сейчас сидело немало таких пылких, как я.
    Мы шли, стуча ботинками (правда большинство были одеты в кеды), как на параде, не спеша. За что я люблю безумие войны, - что тут все перед всеми и собой выебываются. Нам совершенно не надо было идти в ту сторону плотины. Тот берег был не наш. Мостки кончались глухо заложенным мешками с песком пулеметным гнездом, но к нему можно было добраться через каземат, выход из каземата как раз выводил в гнездо. Фактически мы шли туда посмотреть. Но и разглядывать там было нечего. Там было минное поле под гнездом - все это знали и всех это устраивало. И их, и наших. Однажды на минное поле зашел какой-то их "румынский" парень-офицер и подорвался. Так его дочиста обглодали лисицы. Осторожные и легкие лисицы никогда не подрываются на минах. Так что мы шли посмотреть. Только и всего. Или упасть от пули на этих отполированных поколениями гидроэнергетиков стальных листах и истечь кровью. Местные не увиливали от ответственности. Они шли широко, грудью, такие же отлично видимые врагом, как и мы. Они вели нас, москвичей, у них был великолепный повод показать еще раз свою храбрость. Всего нас было семь человек.
    На таком солнце кровь должна свертываться быстро, думал я, шагая третьим и до боли вглядываясь в изумрудную зелень берегов. Солнце еще дополнительно остро било в глаза, отражаясь от полированных до блеска стальных листов. Если тут упадешь, то выволочь раненых не будет никакой возможности, - думал я, на фоне синего безоблачного неба мы видны в подробностях до автоматного ремня даже не снайперу, даже не в прицел. Тут перебьют всех, я бы вначале стрелял в ноги переднему и заднему, а потом не спеша добивал бы в корпус и в голову остальных.
    Мы дошагали до середины реки и стало видно, как Днестр уходит сияющей полосой вниз и вдаль к морю. Дул вкусный, самый свежий в мире ветер, временами принося мельчайшую водяную пыль. Я представил, как бликуют в прицеле снайпера мои очки и сделал огромный глоток вкусного воздуха...
    В гнезде нас ждали. Мы пообнимались и похлопали друг друга по плечам. Пулеметчики угостили нас из фляжки. Каждый сделал скупой глоток. Семи женщинам на этот раз повезло. Обратно мы пошли через каземат, ругаясь и хохоча.
    Тот, кто не прошел по мосткам Дубоссарской ГЭС, по верху плотины, тот... я пытаюсь подыскать слова... не знает осатанения безумия... Лучше вообще-то его не знать.

    Кубань

    Жириновский был в серых трусах. Тело - умеренной упитанности, красновато-рыжее, раздутое в области живота. Плечи - недоразвитые.
    Река Кубань текла между камышами серая. Трое пацанов, дрожа от холода, отжали свои трусы, повернувшись к нам белыми задницами, напялили трусы на себя, сели на велосипед все трое, один на раме, и тяжело покатили от нас, подозрительно оглядываясь.
    - Малолетние преступники, - сказал Жириновский, - стыбрили что-то и в бега. У Жириновского, я заметил еще тогда, когда он мне нравился, был нездоровый интерес к мальчикам-подросткам.
    - Владимир Вольфович, - сказал верный Андрюша Архипов, похожий на Гесса, - давай запустим в СМИ феню, будто вы мальчика спасли, мальчик тонул в реке Кубань. Сегодня же запустим по факсу.
    - Ты пресс-секретарь, Андрюшенька, вот и старайся... - отмахнулся Жириновский и пошел в реку. Я уже давно был в реке и возвратился к берегу, стоял по колено в белесой воде.
    Жириновский поплескал на себя кубанской воды, загребая ладошками, на грудь, спину и бока. Я уже начинал разочаровываться в нем. С февраля до середины лета длилось самое очарование. 22 июня я стал министром в его теневом кабинете. Теневым директором Всероссийской Федеральной Службы. Кончилось мое разочарование еще через пять месяцев: беглецы из его кабинета, мы создали Национал-Радикальную Партию, мертвое дитя, просуществовавшее всего несколько месяцев. Ни Архипов, ни я - мы еще не осознавали там, на берегу Кубани, что мы создадим такую партию. Жириновский, возможно, знал. Позднее ходили слухи, что он все и спровоцировал, дабы избавиться от "радикальной молодежи", а на Алешу Митрофанова возложил обязанность все это организовать.
    Жириновский осторожно пошел, кряхтя и издавая недовольные звуки, в глубину Кубани.
    - "Будущий Президент России купается в реке Кубань", - представляешь, Лимонов, такую картину маслом в Манеже, - Андрюша снял штаны и быстро пошел за вождем в Кубань. Фыркая, Жириновский проплыл несколько метров и вернулся.
    - Грязная какая-то, заболоченная, - пожаловался он, вылезая. - Казаки ленивые пошли, реку свою не могут вычистить. Кубанцы!
    - Бардак потому что везде, Владимир Вольфович, - сказал Владимир Михайлович, охранник Жириновского. Он по-прежнему стоял на берегу в туфлях. Отец двух взрослых дочерей был силен еще как бык и опытен. Начинал он карьеру в телохранителях Брежнева, потом Брежнев подарил его Бабраку Кармалю. Во всяком случае, так гласила элдэпээровская легенда.
    Я не нашел, что вода такая грязная. Шли сильные дожди, и даже сейчас сильно парило, небо хмурилось, и временами начинал идти дождь. Реку замутило, только и всего. А Жириновский ворчал и брюзжал всегда. Так что любая вода была ему грязной, я уже понимал, что он сварлив от природы и лишь удобно приспособил свою сварливость к своему политическому темпераменту.
    Почему я там околачивался с ними, в камышах у реки Кубань? Меня пригнал туда сильный инстинкт, я хотел рассматривать Историю, близоруко - перед самым моим носом. В тот год обыватель хохотал до упаду над "Жириком", а я чуял, как от него могуче и вонюче тянет Историей. Будущим. И в 1993-ем, в декабре, он им всем дал, он доказал, что я в нем не ошибся. Он так близко подошел к власти, что даже тошно стало. "Неужели это так просто все делается!" - говорил я себе в 1994-ом году, тогда как инстинкт пригнал меня к нему на Рыбников переулок еще в феврале 1992-го, инстинкт знал за меня, что это так просто и делается. Другое дело, что потом он сговнил все, что сделал. Пошляк-обыватель, хапуга забил в нем первопроходца и оригинала по жизни... Потому я там стоял с ними, что был авантюрист, умный мужик, в отличие от моих тупых современников, и мне доставляло удовольствие копаться во внутренностях Истории, отрезать там что-то в ее брюхе.
    Пока мы оделись, пошел дождь. Не очень сильный. Кубань вспузырилась. По тропинке как простые граждане мы пошли вначале через небольшой луг, потом вошли в лесные заросли. Неприметная среди зарослей, выросла харчевня. Названия у харчевни не было. Точнее, вначале до нас донесло запах горячего маринованного мяса. Навстречу нам уже шел сам хозяин - человек с желтым терракотовым кошачьим лицом. Национальность у него была редкая - он был "изид". Про себя я назвал его "лицом шумерской национальности". Лицо разомкнуло кошачий рот на терракотовой маске.
    - Первое мясо подавать, Владимир Вольфович?
    - Да, да, все проголодались. Побольше нам первого мяса, - Вольфович устремился к столу, над которым растянули два зонта.
    "Хватит ходить с красивыми девушками, пора ходить с верными товарищами под красным флагом", - так я сформулировал за пару лет до этого свою новую политику для надвигающихся 90-х годов. Флаг, правда, Архипов придумал им синий с белым.
    В Париже своей жизнью жила Наташа Медведева. Она видела меня все реже... Меня трясло и лихорадило вместе с Россией, Югославией и со всем миром. Но я крепко спал по ночам и был счастлив.

    Сена

    Это река, которую я видел в жизни много дольше других рек. Я прожил на берегах Сены четырнадцать лет. Или без малого четырнадцать. Во всяком случае, первые одиннадцать был прочным парижанином. Забавно, но я более парижанин, чем житель какого-либо другого города! (В Москве, в два присеста, до эмиграции и после, я прожил все-таки меньше.) Я настоящий "parido" и любил мою "Paname", так на жаргоне называют истинные парижане ("parido") свою столицу: "Paname", ориентируясь на скандал с Панамским каналом в начале века. Замешан был в этой коррупции века Фердинанд Лессепс, то есть парижане называют столицу "Скандал Денежным знаком доллара петляет через Париж".
    Сена. На острове Сен-Луи на набережной Анжу стоит отель Пимодон (он же отель Лозен), где в середине XIX века жил Шарль Бодлер (а еще Теофиль Готье), и находился клуб гашишинов. Нет, недаром я настойчиво упоминаю о доме Бодлера в нескольких своих книгах. Дело в том, что Шарль Бодлер для меня не только создатель новой городской эстетики (до него в искусстве господствовала дворянская: помещичье-сельскохозяйственная эстетика), по которой как по Евангелию мы живем и сегодня. Он еще и изобретатель современного мира, а это еще и городской мир. Он придумал нас всех. Он и Бальзак.
    Потому загорать я ходил поближе к Бодлеру на остров Сен-Луи. Я брал с собой американский рюкзачок, клал в него подстилку, пару французских книжек, тетрадку, служившую мне дневничком и одновременно творческой лабораторией. Иногда бутерброды и вино. Маршрут у меня был один и тот же, так как все свои годы в Париже (за исключением шести месяцев в 1985 году) я прожил в третьем аррондисмане на правом берегу, а именно в Марэ. Там у меня были три адреса: 54, rue des Archives, rue des Ecouffes (забыл номер) и 86, rue des Turenne. От всех трех жилищ до Сены было от пяти до семи минут. Оно и понятно: "аэ" по-старофранцузски значит "болото". В начале второго тысячелетия на месте правого берега против Нотре-Дам находилось обширное болото. Обычно я первый раз переходил Сену по мосту Луи-Филиппа, затем пересекал (всегда глядя на дом Бодлера) неширокий островок Сен-Луи и выходил к другому рукаву Сены, обтекающему островок с другой стороны. Там, чуть влево от небольшого моста, соединяющего остров Сен-Луи с островом Ситэ, я сходил на мощеную булыжниками низкую в этом месте набережную и устраивался там. На тех самых булыжниках, что служили материалом парижских баррикад. У меня было облюбованное местечко на этих вонючих камнях - у одного из ржавых причальных колец. Там я раскидывал свою подстилку, снимал полотняные солдатские штаны оливкового цвета. (Хабэ это я привез в количестве нескольких пар из Калифорнии, из армейского second-hand.) Штаны, ботинки и майку укладывал под голову и лежал, краснея кожей. Постепенно появлялись завсегдатаи этого пляжа на булыжниках. Мы все друг друга знали, здоровались, но особенно старались не сближаться. Прямо по курсу возвышался собор Нотр-Дам-де-Пари - вид сзади. Сзади он был похож на присевший на лапы космический корабль. Частично Собор завешивала маскировочная сетка плюща. На этом месте Сена еще раз раздваивалась, и по рукаву ближнему к нам сиплые баржи с песком, углем и дровами шли в направлении площади Конкорд к мосту Александра III-го, к Трекадеро и Эйфелевой башне. По дальнему рукаву и дальше такие же баржи шли в обратном направлении, куда-то мимо Ботанического сада и Аустерлицкого вокзала. Сена немедленно покрывалась такими диким пляжами с наступлением теплых дней. Особенно центральная часть, на островах, у Лувра, у сада Тюильри. Вся многочисленная шпана города высыпала на берега Вечной реки. В конце первого - начале второго тысячелетия Сена видела на своих водах суда норманских воителей. Немцы эти совершали набеги на Париж. Но, конечно, их приплывало меньше чем нас.
    Я провел на Сене многие сотни зыбких, похожих на миражи счастливых дней. Кожу, раздраженную солнцем и городскими загрязнениями, щипало. Вино помогало сохранять себя в состоянии легкого отупения - "groggy", как говорят американцы. Парижские девочки лежали рядом topless, белые груди и соски вверх, а сверху с парапета и с моста на них пялились представители слаборазвитых народностей - кудлатые арабы. Но не слаборазвитых на самом деле, да простит меня Аллах, я говорю иронически, имея в виду, что в их культуре не принято, чтоб девушки лежали в центре города, выставив сиськи. Иногда появлялась моя жена Наташа, идущая куда-либо. Она могла присоединиться ко мне на час, но всякий раз раздраженно находила мое времяпровождение некомфортабельным. Часто, впрочем, заглядывал ко мне отшельнику, или, как я себя называл по имени названия известного романа Луи Арагона, "Peysane de Paris", т.е. крестьянину Парижа, художник Вильям Бруи. Он жил в те годы поблизости, ему досталась узкая щель, квартирка-камера на острове Святого Луи. Несколько раз здесь же, с видом на Нотр-Дам, в газовых выхлопах автомобилей, криках туристов, под взглядами арабов и topless girls, мы устраивали пикники. Я, Наташа, Вилли Бруи, Тьери Мариньяк, и еще всякие люди, их в те годы было много. Так что местечко у Сены было моей штаб-квартирой! Погружаться в воды Сены никто не рисковал. За годы помню лишь несколько исключений. Когда становилось особенно жарко, я заходил несколько раз в воду по колено. Брусчатка как дорога умно спускалась по наклонной в воду. Если кто вдруг, изможденный борьбой с волнами, захочет выбраться - то будет иметь комфортабельное шоссе вверх, не надо будет в бессилии мыкаться, плавать у неприступной крутизны берегов.
    Прожитые мною в Париже годы несомненно останутся самыми счастливыми в моей жизни. А с кожей моей до колен ничего не случилось в те несколько раз, когда я омывал их водами Сены. Должно быть, воды не такие уж и опасные.
    Есть хорошая фотография, сделанная Лотреком парижской фотографии 80-х годов Жераром Гасто: я стою на крыше Нотр-Дам-де-Пари, и вдали вся до самой Эйфелевой башни лежит под мостами Сена. Есть еще фотография того же Жерара Гасто: я в советской солдатской шинели сижу в темноте, у северной оконечности острова Сен-Луи, вспышка вырвала меня из тьмы. В Париже, куда не пойди - везде Сена. Я хотел в конце 80-х годов написать работу: "Влияние реки Сена на "Цветы зла" Шарля Бодлера", - но не сподобился, а жаль.
    Она диктует городу Погоду. На ней есть чайки. Все маршруты Парижа включают Сену. Я много работал в этом городе: написал десять романов, шесть книг рассказов, мне нужна была разрядка. Во второй половине дня, пообедав, выходил к реке, обычно к мосту Луи-Филиппа, и шел по правому берегу вдоль мостов все дальше и дальше. Заканчивался мой маршрут или же на площади Конкорд, или даже я доходил до моста Александра III, сворачивал влево, выходил на Елисейские поля и шел к Триумфальной Арке. Возвращался я тоже на своих двоих. Большой маршрут до Триумфальной Арки и обратно был более двенадцати километров. Зимой я обычно надевал красные высокие американские сапоги до колен, китайскую курточку-ватник без воротника цвета хаки, шарф. Ватник подпоясывал ремнем. Вот что у меня было на голове, запамятовал.
    Идя быстрым шагом, я размышлял. От моста Луи-Филиппа я быстро выходил к Парижской мэрии, к Нotel de Ville. Здание мэрии, правда, было относительно новое - построено в 1871 году, взамен расстрелянного во время Парижской Коммуны старого. Но приличные зализанные плиты мэрии, выходящей к реке, покрывали многострадальную землю Гревской площади - место казней и пыток. Хитрые современные администраторы убрали с карты Парижа Greve, оно называется сейчас Place d`Hotel de Ville. Название Greve служит обозначением для забастовки и сегодня. Давно, в глубокую старину, еще до того, как стать местом казней, этот откос на берегу Сены служил местом, где собирались те, у кого не было работы, кто находился в ситуации en Greve. То есть, по сути дела, когда-то площадь называлась Площадью Безработных. Дальше Сена (от нее всегда несет: летом - сырым домашним теплом, зимой - пронизывающей сыростью и холодом) идет мимо магазинов "Самаритэн" к Понт-Неф и Мосту Искусства. По всей длине Сены насажены каштаны. Если это весна - то цветы их благоухают, а если осень - то на тротуаре лежат бесчисленные расколотые зеленые скорлупки или коричневые большущие камни плодов. Справа тянется однообразный, черно-серый, всего лишь о трех невысоких этажах, казарменный Лувр. Потом Лувр кончается и начинается ограда сада Тюильри. Напротив Тюильри на Сене стоят заякоренные обитаемые баржи. Там живут богатые. Можно увидеть летом обитателей барж в шезлонгах на своих палубах, между кадок с цветами с бокалами в руках. Вдоль Сены можно ходить вечно. 150 лет и больше, и не надоест. Где-то в моих дневниках, оставшихся в Париже (тысячи страниц), возможно, есть записи о прогулках этих длиною в четырнадцать лет.
    Идешь, мерно стучишь сапогами. Один. Наедине с рекой и с древними камнями. Закончились купеческие здания универмагов "Самаритэн", и в разрыв зданий перед Лувром видна церковь, с которой дали сигнал к Варфоломеевской ночи - к избиению гугенотов. В сотне шагов от Сены. Сена слышала все и всех. По набережной Вольтера прогуливался одинокий больной AIDS Рудольф Нуриев в его последние месяцы и дни.

    Волга

    Люди мрут непрерывно. И старые и молодые. Я помню молодого пацана из города Кимры, драчливого и отмороженного. Кликуха у него была "Вася". Однажды я ездил в город Дубна, куда меня пригласили выступить в библиотеке. Поездка вылилась в дикое хулиганство. Точнее, туда мы приехали нормально, и я встретился с читателями, как подобает. А вот обратно, помню, что "Вася" избил при мне жестоко в кровь какого-то ни в чем не виновного офицера, у того катилась фуражка. Ну да не в этом дело. Однажды "Вася" вышел из дому в трусах, его вызвали поговорить. И он никогда не вернулся. Он был маленький и, может быть, потому такой заебистый.
    В Кимрах же я бывал несколько раз. Потому что там жили родители основателя нашей партии Тараса Адамовича Рабко. Этот исторический человек сбил меня основать газету "Лимонка". А еще до этого он зарегистрировал Национал-Большевистскую Партию. В последние годы он отдалился от нас постепенно. Помню, я поехал к нему в Кимры с Лизой. Вероятнее всего, это было лето 1996-го года, поскольку в 1997-ом я в основном экстремально путешествовал по Центральной Азии и затем парился в Ставрополье - на границе с Чечней, баллотировался там на довыборах в ГосДуму. Значит, в 1996-ом.
    Тарас с Лизой похожи. Как брат и сестра. Те же голубовато-серые глаза, оба тощие как шашлычные прутья, узкие лица, матовая кожа. В середине 90-х Тарасу кто-то сказал, что его украинская фамилия происходит от того же корня, что и Рабин и Рабинович, и таким образом восходит к профессии раввин. О чем Тарас с тихим ужасом поведал мне. Таким образом, возможно, что Тарас и Лиза из одного колена Израилева. Когда Лиза уже сидела на улице Чапаева в Кимрах на диване, я сказал матери Тараса: "Посмотрите, как они похожи, брат и сестра". Мать Тараса посмотрела и полюбила Лизу. Другое дело, что воспользоваться любовью Лиза не смогла, она не удержалась долго возле меня, хотя до марта 1998-го года макетировала нам "Лимонку". Лиза нравилась всем - моей матери тоже. В Москве моя мать назвала Лизу "воробышком". Но воробышек был с зубами птеродактиля, этого добрые женщины - наши мамы - знать не могли. Ну, о зубах птеродактиля я, возможно, преувеличил, однако Лиза, ох Лиза, - разъяснить ее и ее жизненные мотивы? Нет, она не была одинокой и независимой, как ей, возможно, хочется думать. Она лишь желала зависеть от многих, от всех, от всего мира, а не от одного мужчины. Уже через полгода после того, как мы начали жить вместе, я выяснил, что она не прерывает своих старых связей, она продолжает жить в них, так паук в своей паутине время от времени наведывается даже в самые старые углы и трогает мертвых, уже высосанных мух. Она ходила и к старым любовникам.
    Собственно, в этом какое же преступление? Такая она была... Есть, впрочем, одно преступление - против живой любви. Потому что живая любовь хочет быть полной и не терпит конкуренции со стороны мертвых любовей.
    Я полюбил ее вначале как эстет маньеристскую статую. А затем полюбил ее как шлюху. Этих двух крючков достаточно было, чтоб удержать меня с ней надолго. Она была неумеренно вытянута в длину (ее отец-художник вообще был под два метра копченой веревки), тонкой кости, детские бедра, нескончаемые ноги с детскими жалкими коленками, с узким входом в нее меж ног, с чудесными сиськами, такими изящными полновесными дынями. У нее был вид иностранки, еврейка - это последнее что приходило в голову, вид идеальной француженки, если бы такая существовала, из высшего класса общества. Sofisticated look - вот что она имела. При всем при том не знала ни слова ни на одном иностранном языке, кругозор был ограничен ежедневной жизнью, интересовалась лишь жизнью знакомых и своих близких. Сестры, отец, мать, племянник, Никита - муж сестры и большое количество старых и новых любовников.
    В первые месяцы жизни со мной она оттаяла и стала ненадолго мягким ребенком, ленивым, тихим и счастливым. Потом вновь сжалась до стервозности. Когда она была ребенком, она сидела со мной на полу часами, слушала Эдит Пиаф и мой перевод песен, пила вино и смотрела счастливыми глазами. Но я не смог удержать ее в этом состоянии. Она мне не дала этого сделать. Она куда-то заторопилась. И стала торопиться часто. Но бывало, что ее одолевали порывы нежности ко мне. Возможно, она отшатывалась ко мне от жестокости кого-то другого.
    В один из таких порывов мы и поехали в город Кимры. Штурмовали электричку на Савеловском вокзале. Сидели на семейном обеде в большой хлебосольной квартире родителей за обильно пахнущим столом. Я пил водку с папой Адамом. С хулиганами, выросшими в бандитов - друзьями детства Тараса - мы ездили по кимрским дорогам на дикой скорости. По непонятным делам, которые всегда появляются в провинциальных городах. Поехали на рынок, закупили свинины, замариновали ее в деревянной избушке одного из хулиганов, выросшего в дерзкого бандита. Проехали по лесной дороге на берег мутной Волги. Сделали уголья. Пошел дождь. Я с пацанами купался в мутной Волге. Мимо проплывали, гудя, большие баржи. Дама Лиза в джинсах, с сигареткой и в куртке одного из юных бандитов курила одну за одной. И не купалась. Ели горячее мясо.
    День был хмурый, холодный и дождливый. Помогала водка. У меня был один изъян - темные шрамы на правой икре сзади. Потому я предпочитал стоять к любимой женщине лицом. Думаю, я был самым интересным мужиком, какого можно было достать в те годы от Владивостока до Гибралтара. Ну, одним из горстки самых интересных. (Со всеми другими bad boys: с Арканом, Караджичем, Денаром, Жириновским, Худойбердыевым я был знаком.) И остался. Она, в результате всех своих манипуляций и рокировок, живет (точнее, он живет в ее квартире) с послушным и некрасивым белесым существом мужского пола. Удивительно. Зачем? Он смотрит ей в рот и ходит за нею следом. Я ругал ее, что она не читает книг и не смотрит новости. Позднее знакомый рассказывал, как она его соблазняла. Принимала позы. "Ну, поцелуй меня. Знаешь, как это делается?.."
    В ней было больше, чем она осознавала. Она могла поставить свою планку жизни очень высоко. Маньеристская, как редкая извращенная кошка, и жуткая шлюха, и этот ее лук иностранки из высшего общества. Она была похожа на героиню фильма "Никита", но только не топорного немецкого сериала, а оригинальной версии - французского фильма. Ну и что дальше, ей будет в этом году двадцать девять. Боялась потерять независимость? Эх ты, Лизка. Кто не рискует, тот не пьет шампанского.
    А Волга колыхала большим широким телом водяной рыхлой тетки и билась о земляное илистое свое ложе. Волга билась по всей России. Тетка Волга лежала в тетке России, тетка на тетке. Горели еловые дрова. Рыцарски выпендривались перед дамой Лизой юные бандиты. Шли баржи в будущее и прошлое. На самом деле - на месте. Шлепал дождь пузырями по бурой воде. На одном берегу Волги расположено Савелово, на другом - Кимры. Орды кимряков и орды савеловцев, по рассказам Тараса, сражались с незапамятных времен. И меж ними катилась Волга. На том берегу остались несколько обугленных бревен и окурки дамы Лизы, она ходила отлить в заросли елок, но дождь быстро смыл ее кошачью мочу.

    Нева

    Лиза, Лиза, Лизонька... Боже мой, как я ее любил! Прежде всего мне было всегда приятно на нее смотреть. Даже когда она просыпалась с перепоя и тянулась за сигаретой, шнурочки бровей у нее были свежими, глазки свежими.
    - Что? - наклоняла голову как птичка.
    Моя мама, приехав в 97-ом году, называла ее "воробышек". Мы сошлись вновь в ноябре 1997 года. Она захотела и пришла. Поставила диск Эдит Пиаф, наш, под музыку Пиаф мы начинали с нею жить в 95-ом, села ко мне на колени. "Я к тебе вернусь, но не сегодня." Через несколько дней я пригласил ее в "Метелицу", где присуждалась в обстановке тусовки некая глупая премия. Уже за что, не помню, но за одним столом с Жириновским, Зайцевым, Айзеншписом и еще какой-то теткой мы напились. Нас обильно фотографировала пресса. Мы обильно целовались. Затем отправились ко мне. Выпили еще. Она собралась уходить. Я избил ее. Кровь была даже на шторах. Потому что так нельзя.
    И мы поехали в Санкт-Петербург, где шел дождь. В Санкт-Петербурге должен идти дождь и потому идет. На перроне нас встречали национал-большевики. Руководитель организации НБП Андрей Гребнев, поэт, безумный тип (я тебя, Андрюха, все равно ценю, хоть мы тебя и сняли с поста руководителя НБП в Питере, уж больно ты безумен для этого), Маша Забродина, она умерла в прошлом году, в октябре, брат Андрея - Сергей Гребнев. Так как визит мой в северную столицу на сей раз был неофициальным, - вождь приехал с девушкой развлекаться, - то мы и стали развлекаться. Мы пошли по городу вдоль набережных, и заходили в забегаловки и "рюмочные", и угощались. Маша угостила нас сушеной питерской специальностью - червеобразным длинным овощем, собранным в тайге или тундре, мир ее праху. В таком состоянии национал-большевики устроили нам экскурсию под названием "Петербург Достоевского", из которой я помню только замерзшую как воробей Лизу в дутой синей куртке. Еще мне казалось - что со мною был Дугин.
    Переночевали мы в штабе партии на Потемкинской улице, он же служил помещением чайной фирмы, в кабинете завхоза и партайгеноссе Александра. Кроватью служил раскладной диван, крайне неудобный, таежная овощь давала себя знать в случае Лизы сонной усталостью, а в моем противоположным эксцессом - обостренной похотью. Ночью в форточку стала проситься кошка. Я встал и попытался ликвидировать причину беспокойства, но не ликвидировал. Утром я вскочил рано, не в силах спать рядом с любимой девушкой. Любимую девушку мне удалось поднять лишь через пару часов. Мы покинули партийное гнездо и долго завтракали в подвальном кафе, наслаждаясь друг другом. Во всяком случае я наслаждался ею. Гладил ее покрасневшие руки. Поглаживание ее рук с красными косточками, костяшками пальцев меня возбуждало. Я пил пиво и думал, как я ее люблю, тоненькую, изящную, неземную. Затем я опускал глаза и признавался себе, что примирение между нами долго не продлится. Я вспомнил, как хладнокровно она легла с явившимся в мое отсутствие А., и как хладнокровно в нескольких строчках повествовала об этом эпизоде в своем дневничке.
    Я выпил водки, чтобы любить ее больше и дольше. Я всегда был храбрым и по-своему практичным парнем. Практичность моя заключалась в том, что я предпочитал лучшее. Я не боялся ответственности. Трудные женщины - такая же реальность, как трудные дети. Я не боялся трудных женщин. Я их выбирал.
    Мы пошли вдоль всех набережных и по всем местам от Потемкинской улицы к Петропавловской крепости. Нева грузно плескалась вся сразу, как холодец, студень. Там, за парапетом, сизая, черная, холодная. Реки зимой всегда вызывали у меня озноб. Вблизи реки я чувствовал себя накануне погружения, почему-то всегда примерял, что вот окунусь в сизом студне, примерял, долго ли продержусь.
    Беретик на ушах, как носят московские девочки, сигаретка у губ, дутая куртка, джинсы, ботиночки - вся спортивная и неутомимая Лиза рядом, справа, а за нею Нева. А на той стороне "Кресты" - краснокирпичные старые корпуса тюряги, куда через два года попадет Андрей Гребнев, и откуда он выйдет уже не Андреем Гребневым еще через год. А до этого туда попадет питерский национал-большевик Стас Михайлов за убийство на кладбище человека кавказской национальности. А еще до этого в конце марта уйдет Лиза. А еще через неделю уйдет Дугин. Она - 26 марта. Он?.. Окончательный разрыв произошел после собрания 6 апреля. Девушка и лучший друг ушли с дистанцией в десять дней. Так и должно быть. Так жестоко и должно быть.
    А пока мы шли с ней и целовались под дождем.
    -Ну как же я тебя люблю, Лимонов?! - говорила она покровительственно. - Маленький. Ты же маленький, - говорила она как с ребенком, глядя на меня. - Это для других ты вождь, а для меня... - в ее ласковых словах я чувствовал опасность. Но я не возражал. Я пронзительно знал, что все развалится, что не будет ее, но будут другие, не будет Дугина, но будет другое, что я все соберу. Соберу опять, так как я должен собирать, строить, из Хаоса строить Космос. А их удел разрушать. Что мы боремся: Инь и Янь, Тьма и Свет, Ормузд и Ариман...
    Как ребенок у царских врат я знал будущее: у Блока есть такие чудовищные строки о том, как девушка пела в церковном хоре о happy end, что вернутся все корабли в гавань, "и только далеко у царских врат", замечает холодный Алекссандро Блок, "причастный тайнам плакал ребенок, о том что никто не придет назад". Я шел рядом с нею и хоронил нас. И коллекционировал ее позы. Рука с сигареткой. Зажигалка. Глаза спокойные, покровительственные. Ее глаза лгали даже ей самой. Она шла уверенно, с фашистом, на сутки, на двое, на трое, или на неделю - абсолютно уверенная в том, что это со мной надо быть. На Потемкинской в штабе НБП не было санитарных условий, поэтому под джинсами, под колготами, под трусами из ее небольшой щели выкатилась при ходьбе, мазок за мазком, капля за каплей, сперма фашиста, идущего рядом с ней. Рано утром на кресле-кровати Александра, под портретом Муссолини в каске, фашист выплеснул свою сперму в еврейскую девочку Лизу. Я с нежностью думал об этом.
    Вышел луч солнца. Побликовал на облезлой игле Петропавловской крепости. Мокрые, мы слонялись по аллеям. Вышли туда, где стояли пушки. Там открывался широкий раструб Невы, булыжные камни мощеной набережной в этом месте были забрызганы невской волной. С Рижского залива, от Балтики, задул ветер. Направление ветра точно совпадало с направлением брызг невской воды.
    Вымерзшие, мы зашли в сырую палатку при выходе из крепости. Там была только водка. И только пиво. Я выпил свои двести грамм и причастный тайнам стал смотреть, как она ест сосиску в тесте. Как кошка, на один бок.
    - Лаура, я твой Петрарка, Че Гевара, я твой Реджис Диоре, - обратился я к ней... - Чтобы увидеть тебя - нужны очи. Я вижу тебя!
    - Что? - спросила она.
    - Я могу дать тебе бессмертие, - сказал я.
    -Напился? - сказала она. - Тот, кто у нас никогда не бывает пьяным? Как его зовут?
    -Напился, - согласился я. - Лимонов его зовут.
    И все произошло, как я увидел. Все рассыпалось. И я опять стал создавать Космос из Хаоса.

    Дон

    Дон связан с моим происхождением. Дело в том, что по отцу наша семья Савенко происходит из Воронежской области, из верховьев Дона. Отец мой родился в 1918 году в городе Бобров Воронежской области, бабка моя, Вера (в девичестве Борисенко) прожила всю 58-летнюю жизнь в городе Лиски Воронежской области. А вообще-то все Савенки вышли из небольшой деревни Масловка Воронежской области. Придурки-москвичи причисляют меня иногда по фамилии к украинцам, но это потому, что не осведомлены. Так же, как и на Кубани, живет в верховьях Дона множество людей с фамилиями кончающимися на "о", все они потомки казаков. Ни бабка моя ни слова не знала по-украински, ни отец не знает. Верховья Дона и городки вокруг него исконно казацкие. В этих местах родился отец Степана Разина, а городок Бобров, где родился мой отец, был в свое время ставкой восстания Болотникова. Мы бунтовщики по крови своей, и в том, что я сижу сейчас в крепости у злых московитов, есть историческая закономерность. Если же еще добавить, что, согласно семейной легенде, сообщенной мне бабкой Верой (когда мне было 15 лет), в кровь нашу по дороге затесалась буйная кровь сотника-осетина, то со мной все ясно. От матери в мои вены пущена струя татарской крови, так что Аллах Акбар, и молиться мне надо портрету Степана Разина в турецкой чалме, такой существует.
    Я видел в детстве Дон детскими глазенками. Поскольку мы прожили с матерью у бабки в Лисках, кажется, год. А взрослыми глазами я увидел этот широкий поток воды только осенью 1994 года. В Ростове-на-Дону появилась тогда первая региональная организация Национал-Большевистской Партии. Скелетом организации послужили музыканты Олег Гапонов и Иван Трофимов, и предприниматель Олег Демьянюк (он владел мастерской по пошиву обуви). По их приглашению я отправился в Ростов в сопровождении Тараса. Инструктировать нашу первую регионалку. Мы были необычайно горды.
    Гапонов с Трофимовым тогда уже перестали называть себя группой "Зазеркалье" и называли себя группой "Че Данс", то есть было понятно, что они находятся внутри своего латиноамериканского периода, их хитом была песня "Делайте бомбы, убивайте банкиров..." Однако уже в 1995 году они приехали в Москву почему-то с пятью барабанщиками. Дело выяснилось лет через пять, когда вдруг прославилась (не то в 1999, не то в 2000 году) на всю страну группа "Запрещенные барабанщики" с песней "Ай-ай-ай, убили негра, убили негра". Текст песни был написан Трофимовым, к тому времени, правда, он уже отошел от руководства региональным отделением НБП в Ростове, как и Гапонов. Из музыкантов, да и вообще из "artists", политические руководители получаются не очень высокого качества. Вот из журналистов, из них да, достойные получаются кадры.
    Поезд перед Ростовом несколько часов кряду идет вдоль Дона. Вначале Дон каштановый блестит в камышах, потом показываются первые грузовые краны, затем широкобедрые корабли, и вот уже едем вдоль целого леса кранов, а кораблей и считать уже не хочется. В окно влетает воздух как морской, прелая душная зелень плавней. Что касается цвета воды, то надо сказать, что у больших рек он не бывает определенным. Так, я видел Сену молочной или сизой или голубой, в зависимости от времени года, от цвета облаков над нею, или цвета чистого неба, наклона солнечных лучей, количества дождей, выпавших в верховьях, или сорта водоросли-паразита, атаковавшего воды. А если еще выше по течению строят мост или проводят буровые работы, то ощутить чистого цвета не приходится. Я написал "каштановый Дон", возможно, потому, что была осень, было, возможно, много дождей, и не сбросившие еще листву деревья отражались в донской воде.
    В Ростове мне подарили ботинки, сделанные в мастерской Деменьюка. Кажется, у них потом лопнула подошва, а может быть я путаю. Я исследовал Ростов, сходил к местным анпиловцам на заседание их партии, возгласил на каком-то радио о создании организации НБП в Ростове. А затем меня познакомили с отцом Сергием, и этот чернорубашечник сбил меня с толку. Поп-экстремист, он был куда ближе по своему идеологическому багажу к "рыцарям" РНЕ, чем к национал-большевизму, но по нигилистическому темпераменту был наш в доску. Для начала он свозил нас к директору винного завода, где я как человек известный получил в подарок несколько ящиков вина и несколько литровых колб с вином. Бесплатно. Но вот когда заказал у директора рыбокомбината несколько ящиков рыбы - пришлось платить. Мне. И очень дорого. Дальнейшие пару дней мы все, включая новых вождей регионального отделения, занимались тем, что сидели на самом берегу Дона в станице, название которой я не помню, прямо в центре станицы, вместе с лейтенантом местной милиции, и поглощали вино и рыбу. Параллельно отец Сергий окрестил в Доне местного татарина, а я был у татарина крестным отцом. Все эти изуверства происходили на виду у населения. Тарас снимал крещение татарина, как мы с Сергием окунаем его в Дон головой: на свой фотоаппарат-мыльницу. На его складе в Кимрах должны быть и эти фотографии. Согласно природе вещей, он, впрочем, не мог запечатлеть на фотографии, как ночью (мы перешли из центра станицы выше по течению) татарин вдруг сообщил, что совершил ошибку и больше не хочет оставаться православным. На что голый до пояса отец Сергий потюкал татарина по голове кулаком. Сверху.
    Отец Сергий выглядел настоящим разбойником. Орлиный нос, высокий рост, черные патлы, широкие плечи, огромный крест. Второй подобный поп встретился мне за два года до этого, в Абхазии, того звали отец Виссарион. Так тот даже отсидел в тюрьме, был выше Сергия - двухметроворостый, был настоятелем старого храма в Лыхне и хвастался тем, что окрестил нескольких чечен из отряда Басаева.
    То была моя первая регионалка. Опыта у меня не было, вот я и позволил себя увлечь в казачье-алкогольное предприятие. Впрочем, мрака в этом не было. Была здоровая природа, казачьи Земли, Дон, быстро струящийся мимо станицы, чуть поодаль - мостки, где полоскали белье, пасущиеся на другом берегу кони, пьяный лейтенант милиции, в его хате мы спали. Короче, обстановка запорожского войска. Впоследствии я был осторожен с регионалками, их лидерами и друзьями.
    Я написал, что Гапонов и Трофимов находились тогда внутри своего латиноамериканского периода. Я имел в виду, что оба увлекались латиноамериканскими левыми. У них были знакомые никарагуанские студенты, учившиеся в Ростовском университете, на стене в квартире Трофимова висел сандинистский флаг. Если разобраться, то ростовцы в то время были скорее чисто красными, чем Национально-Большевистскими. И группу свою они называли тогда "Че Данс", то есть выводили себя из Че Гевары. Но это все так и должно было быть. Другое дело, что наши artists не смогли впоследствии даже распространять две сотни газет в Ростове. Им можно было поставить пять баллов за идеологическую подготовку и мотивированность. Как практики они, увы, были чуть выше нуля. Впоследствии их сменили другие ребята. Перед арестом, в самом конце марта, я был в Ростове. Встречался с начальником Северо-Кавказского ВО генерал-лейтенантом Трошевым и с моими партийцами. В первой и последней поездке в Ростов отсутствовали девушки. Это были военные учения. Не было в них места для пахнущих лисиц. С Наташей мы были едва-едва слеплены. Несколькими нитями судьбы от прощального поцелуя, нам оставалось быть вместе до следующего июля. А новой любви еще не было, до Лизы оставался еще год. А крошечная Настя вообще появится в день накануне московского урагана - 20 июня 1998 года. Так что на Дону я гулял в 1994-ом вольным казаком. Много было хохота, ругательств и горилки.

    Москва-река

    В сентябре 1997 года Национал-Большевистская Партия заключила союз с Анпиловым и Тереховым. Мы подписали трехстороннее соглашение о том, что пойдем вместе на выборы в декабре 1999 года, единым блоком будем вместе проводить всяческие политические акции, в том числе и демонстрации. Соглашение подписали в моем кабинете в бункере, и тогда же я предложил для нового блока название: "Фронт Трудового Народа, Армии и Молодежи". Название приняли как временное. Мы сшили длинный красный транспарант.
    Дугин стал неумеренно восхвалять в каждой статье "ФТН", как только Дугин умеет это делать. Я стал строить своих людей и выводить их на улицы с анпиловцами. На большие манифестации мы собирались у метро Октябрьская в 8.30. у памятника Ленину. Издалека были видны наши флаги. Набегали волнами журналисты. Около 9 часов я начинал выстраивать колонну. Впереди помещал наш красный с двумя древками штандарт с надписью "Национал-Большевистская Партия", граната "Лимонка" была изображена посередине. Того же образца, что на газете "Лимонка" и у меня на левом бицепсе. Разделенные на шеренги партийцы выстраивались за штандартом на всю его ширину. Между шеренгами держали лозунги: "Мы ненавидим правительство!", кредо партии: "Россия - все! Остальное - ничто!", "Капитализм - дерьмо!", "Ешь богатых!" - весь ассортимент, плюс лозунги на злобу дня: скажем, в 2000 году, на 23 февраля мы несли лозунги: "Долой самодержавие и престолонаследие!", "Путин, мы тебя не звали, уходи!"
    Пока мы строились, я воодушевлял ребят, обращаясь к ним через матюгальник, объясняя, что происходит сегодня в политике, шутил и начинал разогревать их.
    -Прочистим глотки! - кричал я. - Пора! Ну-ка, поехали: Хороший буржуй - мертвый буржуй! Хороший буржуй - мертвый буржуй! Вяло! Мощнее! Проснитесь! Раскрывайте рты! Яростнее! Напрягайтесь! Капитализм - дерьмо! Капитализм - дерьмо!
    Постепенно они зажигались. Появлялся Анпилов, здоровался:
    - Приветствую славную партию национал-большевиков!
    Подходил подполковник Терехов, подходили просто бабушки и дедушки, пенсионеры, простые люди. Долгое время настороженность вызывал наш флаг: "А вы знаете, что ваш флаг похож..." "Знаем, - говорили, - все флаги похожи: основных цветов немного, мы не можем себе сделать флаг - лоскутное одеяло". "Да, но старшее поколение помнит этот флаг как..." "Оно скоро вымрет, Ваше поколение". Вот такие шли разговоры. Потом они к нам привыкли. А когда у нас появились первые узники, первые заключенные, они нас зауважали.
    Самым холодным было 23 февраля. Но маршрут обыкновенно был короткий, не от Октябрьской, и власть каждый раз отрезала от маршрута по куску. Если вначале собирались на Белорусской, то позднее на Маяковской, а в 2000 году уже на Пушкинской площади.
    От Октябрьской обычно ходили на 7-е ноября и на 1-е мая. Маршрут пролегал по Якиманке, мимо здания Французского Посольства, далее мост через канал Москвы-реки, поворот направо вдоль канала у Болотной площади, выход на большой мост через Москву-реку и с него на Васильевский спуск, - к задней части собора Василия Блаженного, где и происходил обыкновенно митинг. Самым холодным на этом маршруте был День Седьмого Ноября. Но ребятам нравилось. Однажды была просто жуткая снеговая буря, после которой мой тулуп не мог высохнуть неделю. К страстям политическим в тот день добавились страсти борьбы со стихией, потому шествие было особенно удачным. Его до сих пор вспоминают.
    Трогались мы с места около 9.30. "Трудовая Россия" сыпала горохом, нестроевые, они как могли, так и шли. Анпилову едва удавалось построить первые две - три шеренги. Мы обычно шли в хвосте шествия. К нам прибивались (помимо нашего личного состава и сочувствующих) бесхозная красная молодежь, беспартийные панки, остатки анархистов. Колонна у нас была разительно молодая, энергичная. Стиль наш был разительно нов для нашей страны, да и для любой другой. Ни секунды без кричалок, мы употребляли также топанье: когда все переходили в такой бег почти на месте, с громким топаньем. Это поражало и прохожих и наших союзников. И кричалки наши были парадоксальными. Их авторство часто бывало коллективным. Если "Мы ненавидим правительство!" придумал я, то "За наших стариков - уши отрежем!" - народ, шедший в колонне. Я шел и озвучивал в матюгальник то, что мне предлагали и подсказывали из колонны. Порой меня сменял кто-то из ребят или матюгальников было несколько. Свежие молодые лица, крики, подъем, смех, мерный шаг. На нас было весело смотреть и на наши флаги над нами.
    Мои унылые коллеги по литературному цеху, даже лучшие из них, туповато не поняли и не понимают, насколько мое вторжение в войну, а затем в политику расширило мои возможности. Новый эстетизм заключался в том, чтобы мчаться на броне бэтээра через сожженный город в окружении молодых зверюг с автоматами. Новый эстетизм заключался в том, чтобы шагать по мосту через Москву-реку, приближаясь к Кремлю, топать и ритмично скандировать: "Ре-во-люция! Ре-во-люция!" Самыми страстными в 90-е годы в России были политические коллизии. Я участвовал в уличных столкновениях с ОМОНом в Москве 23 февраля 1992 года, отползал под огнем пулеметов у Останкино в 1993-ем, подставлял свою шкуру в горячих точках планеты, а мои тупые коллеги не понимали: зачем? Они ходили в буфет ЦДЛ, а самые продвинутые из них - на пошлые фестивали и телешоу. Я инстинктом, ноздрями пса понял, что из всех сюжетов в мире главные - это война и женщина (блядь и солдат). И еще я понял, что самым современным жанром является биография. Вот я так и шел по этому пути. Мои книги - это моя биография: серия ЖЗЛ.
    Банальные мои коллеги никогда не могли понять, что у меня героический темперамент. Они долгое время называли меня "скандалистом", приписывали мне некий тонкий расчет, подозревали меня в грехе саморекламы и тщеславия. Обо мне написаны десяток книг, одна глупее и завистливее другой. Последняя, которую я листал, - книга некой Дашковой, вот не запомнил названия.
    А мне страстно нравилось идти через мост к Кремлю над Москвой-рекой впереди колонны под нашими чудесными страстными кровавыми знаменами. А я до головокружения был счастлив лежать под обстрелом на горе Верещагина и чувствовать вкус дольки мандарина во рту, только что сорванного мандарина, который может оказаться последним в жизни. Именно так я всегда хотел жить: пестро, рискованно, ярко. Теперь вот тюрьма и статус государственного преступника сделали меня бесспорным, отлили меня в бронзе. Кто посмеет теперь возражать против моей честности и трагичности?
    Оказалось, что есть такие. Ну, таких даже смерть не убеждает.
    Где во всем этом Москва-река? Седьмого Ноября она обычно обильно парила в небо свои плохо замерзающие воды под мостом. Напичканная дерьмом и пронизанная взаимопроникающими струями горячей канализации. Взглянув вдоль нее, можно было увидеть купеческий задастый Храм Христа Спасителя, дурного Щелкунчика Петра работы Церетели, гнусные неестественные воды. Москва-река ни к чему не побуждает, не навевает никакого настроения. Это странное кладбище мертвой воды посередине города, разлегшееся в неопрятных серых берегах. Как опасная ртуть.

    Дунай

    Великая славянская река впервые предстала передо мною в октябре 1974 года. Фрау .., как же звали эту мерзкую немку? А, ее звали Беттина! Фрау Беттина переселила нас с Еленой из пансионата в центре города недалеко от улицы Мария Гильферштрассе на окраину, на улицу Денизгассэ, в двухкомнатную квартиру. Чтобы попасть к себе в комнату, мы должны были пройти через комнату музыканта Аркадия, его рыжей жены, еще у них был мальчик. Они, как и подобает эмигрантам, постоянно спали, ссорились и плакали. Так что удовольствия ходить через их мир у меня не было. С Еленой тоже было тяжело. Она тоже долго спала, в результате в комнате до полудня, а то и дольше, царил полумрак. Она тоже плакала, а еще завела себе моду лечить свою тоску любовью: "Иди ко мне, мне плохо!" Вряд ли она понимала, что ебать в кислых простынях печальную плачущую ее было не всегда удовольствием. Несмотря на то, что я любил ее тогда очень сильно; ее тонкое тело доставляло мне острое удовольствие. Мы должны были ждать, когда австрийцы удосужатся выдать нам временный документ. Нас уже взял под свое покровительство "Толстовский фонд", но их помощь лишь покрывала плату за комнату Беттине, хватало еще на хлеб, картошку и одну - две сардельки в день. Жизнь была скудная. Времени было с избытком. Встреч было мало. Я готов был развить бешеную деятельность, но вся моя энергия разбивалась о преграду: незнание немецкого (да и любого другого) языка. За неимением лучшего я как одержимый стучал на русской машинке. Но только тогда, когда Елена вставала. До часу дня она этого не делала. Надо сказать, что я все же написал тогда за короткий срок, за какой-нибудь месяц, не то 13, не то 18 статей. И они все мне потом пригодились в Италии и в Америке - я их все продал и напечатал, хотя и за весьма скромные деньги. Так что мой fighting spirit проявился немедленно.
    Лишенный права писать с утра и угнетенный необходимостью печальных половых сношений с любимой, я стал удирать по утрам. Благо Аркадий вставал рано, он уже работал - что-то убирал по утрам. Выпив на кухне жидкого чая с хлебом (в Австрии чай и кофе оказались дороги) мы с Аркадием выскальзывали за дверь, оставляя опухших женщин грезить в постелях. Он поспешно убегал к месту своих мучений, а я шествовал, поеживаясь от утреннего холода по окраинным улочкам Вены. Обычно я вскоре достигал аккуратного, усаженного аккуратными деревьями канала, а канал приводил меня к Дунаю, или же к Дануб, как она пишется на иностранных картах. Дануб в этой части города вблизи от канала еще некоторое время сохранял аккуратный облик немецкой реки, однако по мере удаления от канала постепенно превращался в славянскую Зону. Не облетели еще поздние кусты шиповников, яркие ягоды сочно висели гроздьями, оживляя желтый осенний фон. Берег в этом месте представлял из себя запущенный пустырь. Дерьмо человечье и собачье, газетные обрывки на дерьме, ржавые листы железа, несколько сырых разбомбленых дотов времен Великой Отечественной Войны. Настороженные школьники, прогуливающие школу, сизые бродяги в пальто с чужого плеча: все это в избытке присутствовало на берегу Дануба или Данубы. И над всем гудел ветер, шевеля верхушки. Больших деревьев было мало, в основном кусты. Дануб, мелкая и загаженная, плескалась внизу. Качество берега было разнообразное: и песчаные залысины, и травянистые пригорки, илистые, склизкие куски. Вот там я и прогуливался, всякий раз удлиняя маршруты. На обратном пути я, если этого требовали обстоятельства, закупал картофель, хлеб и сардельки. Часто приходилось довольствоваться одним картофелем и хлебом.
    В разрушенных дотах можно было помочиться, сверху, сквозь пролом, проникали лучи солнца. Австрияки и немцы обороняли свою Вену не столь крепко, как Будапешт, но обороняли не слабо. Шиповник не даром цвел так густо на их крови, этих ребят. В конце-концов они верили в своего австрийца Шикльгрубера. Ведь не было ни одного фонаря свободного, на всех - гроздья приветствующих земляка австрийцев, когда в 1938-ом он аннексировал или аншлюцировал Вену. Вообще-то он ненавидел этот город, ведь здесь он пережил столько тяжких унижений. Здесь он бродил бедным бродягой. Рисовал картины с изображением собора Святого Стефана. За семь лет тяжелой жизни, думаю, он потерял всякие иллюзии о человеке и человечестве. Он редко бывал сыт. Так размышляя в сумраке поверженного моими соплеменниками дота, я не подозревал, что сам нахожусь в самом начале своего периода унижения. Что последующие семь лет готовят мне смертельное отчаянье. Что страдания мои будут и духовными и физическими и, возможно, превзойдут страдания Адольфа. (Он, впрочем, не все о себе сказал. Возможно, его жизнь была страшнее.) И, конечно, я не подозревал, что нежный плачущий зверь, дремлющий в постели на Денизгассэ, станет моим основным мучителем.
    В периоды просветлений я водил ее в музеи. Или, точнее, мы долго собирались и отправлялись в музеи. От обилия тяжелых немецких обеденных картин в золоченых рамах, от обилия мифологических телес, часов, мебели, гобеленов, фарфора, - мне, здоровому жилистому авантюристу, порой становилось плохо. Мной овладевала "музейная усталость". Нечто подобное месяцем позже будет случаться со мною в Италии, там я заболею музейной интоксикацией. И с тех пор буду ненавидеть музеи. Но в Вене картины и утварь были отвратительнее итальянских: это были германские грубые поганые свиные картины и утварь. Елене, впрочем, эти мертвые дома нравились, она часами склонялась над табакерками и фарфоровыми яйцами в серебряных оправах. Она знала в этом толк, ее сестра Лариса держала в Бейруте антикварный магазин. Я надеюсь, Гитлер так же ненавидел венские музеи как и я. Я написал о первых днях нашего пребывания в Вене удачный рассказ "Дети Коменданта", думаю я хорошо схватил в нем суть города Вены.
    В 1987 я увидел как большой серый Дунай парадной шинелью офицера распластался спиной, полами и рукавами перед старой Белградской крепостью. Я был приглашен на традиционные октябрьские дни литературы. Удивлялся миллионам динаров, выданных мне в отеле "Славия" на карманные расходы, но перестал удивляться, позавтракав за триста тысяч динаров "пьесковицей на каймаку" и пивом.
    В 1988 мне удалось встретиться с Дунаем дважды - в Вене и в Будапеште. Оба раза я был приглашен на шикарные международные литературные конференции, организованные "Wheatland Foundation", во главе Foundation стояла Анн Гетти. Ну, нефтяные деньги Пола Гетти прославлены в мире, а Анн - долговязая немыслимо красотка - была женой одного из сыновей старика. Почему меня? Я был уже довольно известный писатель. С 1987 года меня стало публиковать американское издательство Grove Press, и почти в тот же самый год издательство это купила Анн Гетти и подарила его своему другу, - старому жителю Вены и английскому издателю по совместительству, - лорду Вайденфельду. Отсюда и места проведения шикарных мероприятий, - старик проявил свои восточноевропейские вкусы. К сожалению, вместе эта пара загубила издательство Grove Press. В Вене нас, писателей, разместили в гостинице напротив Оперы. Кажется, именно там останавливался герой Аншлюса Адольф Гитлер. В гостиницу я приехал из аэропорта в ржавом "Фольксвагене" моего давнего приятеля Андрея Лозина, к тому времени он был старым венцем. Андрей стеснялся подъезжать к самому роскошному в Вене отелю на ржавом "Фольксвагене". Я заставил его подъехать к парадной двери. Я вышел из машины в солдатской советской шинели стройбата с золотыми буквами СА на черном погоне. Андрей вынул из багажника мою жидкую спортивную синюю сумку. Я хотел было взять сумку в руки и нахально направиться к двери. Гигантский Фриц или Ганц в накидке и цилиндре взял у Андрея из рук сумку и проводил меня с почетом в холл гостиницы. Я со своей шинелью оказался ходячим скандалом. О шинели написал журнал "Франкфуртер Альгемайне", ее сфотографировали сотни раз.
    В Будапеште Дунай расположился под окнами. Нас, 80 или больше писателей, поместили в отель "Хилтон", и именно рядом, под мостами, тек Дунай. Это был центр города. Присутствовали большие люди: нобелевский лауреат Чеслав Милош, его соотечественник, модный тогда Адам Митник, легендарный Роб Грийе с женой, писательницей Жанн де Берг, американка Анжела Картер. Из русских был критик Лакшин, это он, если не ошибаюсь, инициировал публикацию Солженицынского "Ивана Денисовича" в "Новом Мире". Я оказался невольно источником двух скандалов. Первый - во время антисоветской речи Чеслава Милоша включил свой микрофон и прервал его, заявив, что еще до договора Молотова - Риббентропа Польша заключила подобный же договор с Германией в 1935 году, а в 1938 участвовала в расчленении Чехословакии, захватив район Щецина. В результате, в перерыве все журналисты и "Нью-Йорк Таймз", и "Лондон Таймз" столпились вокруг меня. Второй: вечером второго дня конференции, сидя в холле, на глазах многих писателей и Анжелы Картер дал бутылкой из-под шампанского по голове английскому писателю Полу Бэйли за оскорбление России. Газеты с удовольствием зафиксировали эти происшествия. (Возможно, я исказил фамилию этого говнюка.)
    В последнюю ночь конференции нам устроили отходную пьянку на корабле, взбирающемся по дунайским волнам. Русский Лакшин оказался фронтовиком, мы напились с ним вместе и пели русские военные песни, вызывая злобу венгерских официантов. Там-то, на Дунае, я и сообщил ему, что у меня есть повесть "У нас была Великая Эпоха". Он просил, чтобы я прислал ему повесть в Москву. Я переслал. Повесть была напечатана в ноябрьском номере журнала "Знамя" за 1989 год.
    К Дунаю я регулярно возвращался в последующие несколько лет. Потому что Великая река лежала на моем пути на войну. В декабре 1991-го ближе к Новому году я пересек его по мосту имени 23-го мая. Мост был уложен мешками с песком. Внизу стояла серая зимняя вода. У выезда с моста на мирный берег стояли серые танки.

    Пяндж

    Через линзы бинокля были видны низкие островки на Пяндже, хижины из камыша. Смуглые женщины, дети, мужчины; не прячась, они занимались бытом: готовили пищу, стирали, мочились. Наш берег был высоким, обрывистым, потому мы смотрели на них сверху. Изредка в поле зрения бинокля попадала колючка проволоки. За островами опять блестел Пяндж, а берег представлял из себя низкие сгустки зелени. Общий рисунок реки напоминал разветвляющиеся от локтя вены очень рабочего человека, идущие к кисти руки. В локтевом сгибе как раз и располагались острова. Подполковник Александер Рамазанов рекомендовал мне повернуть бинокль влево, там горел вдалеке родной город Гельбутдина Хекматьяра, сказал он, Мазари-Шариф.
    Я перевел. Клубы дыма возвышались далеко на горизонте. Загадочные фанатичные талибы - "ученики" - вели бои против исламистов средней крепости. Потому что партия Хекматьяра называлась с приставкой "ислам" (что-то плюс "ислам"). Мы стояли у государственной границы СССР с государством Афганистан. Был май 1997 года. Колючая проволока в два ряда, взрыхленная контрольная полоса между двумя рядами проволоки.
    Саша Бурыгин поднял черепаху, приползшую по своим среднеазиатским делам из Афганистана в Таджик. А кобры тут у Вас есть? Полковник Ушаков радостно ответил, что есть черноголовые кобры и обычные кобры, и пошел перечислять ядовитых гадов. Бурыгин, - наш, энбэпэшный майор, понимал толк в гадах, - когда-то служил помощником начальника погранзаставы в Казахстане. Майор приехал со мною, добрался в Таджик в составе моего отряда из девяти человек. Мы со страшными приключениями прибыли по экстремальному маршруту Петропавловск - Кокчетав - Алма-Ата - Ташкент - Самарканд - Денау - Душанбе - Курган-Тюбе - Колхозабад, во всех вышеозначенных местах останавливаясь не по своей воле. Сверху палило нещадное солнце. Вкопаны были в песок рядом с границей танки и даже "Шилка" отряда полковника Ушакова. В палатках под тентами лежали босиком трое офицеров в тельняшках и читали книжки. На жару они не реагировали, заметив, что это еще не жара. Что жара, это когда термометр зашкаливает, а на термометре нанесены деления до +50 градусов. Лежали офицеры в синих трогательных советских майках.
    Почему-то наш берег был обрывистый, а их - пологий. Чтобы удобнее было защищаться от них и смотреть на них сверху? Чтобы я сравнил Пяндж с венами на руке рабочего человека? Мне объяснили, что есть места, где как раз напротив, - они ходят поверху над нами. Объяснил Рамазанов - классный специалист по Средней Азии. Он ходил в Афган еще в 1980 году с 40-й Армией и с тех пор служит здесь. У него странное для русского уха имя Алескандер, так звучит в Азии имя Великого Македонца, а его отчество - Энверович, он дагестанец, и вот забыл лишь узнать у него, какой он дагестанец - аварец, даргинец, лакец. Бритая наголо голова, таких в английских колониальных романах называют "old colonial hands", как-нибудь так, Рамазанов уже тогда говорил мне, что чечены скоро выступят в Дагестане. Дело в том, что он побывал в отпуске на родине и все там понял, чего не понимают аналитики и предсказатели власти.
    Там, в песках на границе с Пянджем, внизу, у нас была с Рамазановым одна проблема. Дело в том, что на пути туда, в Колхозабаде на рынке, напились два наших человека: мой Влад Волгин, и начальник разведки Курган-тюбинского мотострелкового полка, капитан. Два наших бэтээра стояли и ждали их напротив рынка, вдоль арыка. Я послал своих ребят, Рамазанов - пару своих солдат. Наконец, показались эти уроды. Капитан с мордой вырожденца качался, но самоуверенно попытался перепрыгнуть арык и ебнулся в воду. Таджики от рынка все видели. Мне было стыдно за Россию, российскую армию и наши два бэтээра.
    - Вы старший по званию, арестуйте этого козла! Алескандер Энверович! - взмолился я. Оказалось, он не может, капитан не был его подчиненным. Своего пьяницу с мордой молочного поросенка я приказал загнать на дно бэтээра и не выпускать. Ребята так и сделали. Однако по прибытии на заставу Волгин выбрался из брюха бэтээра, попросился отлить и пропал. Капитан, проехавший на броне, его чуть продуло, неловко спрыгнул и заковылял к офицерской палатке. Я обратился к полковнику Ушакову, как к старшему по званию и хозяину на заставе, с просьбой арестовать наших пьяных. Увы, Ушаков сказал, что не может. Капитана жалко, о его слабости к спиртному знает вся дивизия, но ему осталось дослужить полгода, его терпят, куда его девать. Выгнать его сейчас, уйдет без пенсии. Волгина же мы должны будем увести с собой. На заставе не должны находиться нештатные лишние люди. По правде говоря, добавил Ушаков, он лично посадил бы алкашей под арест, он разделяет мое негодование. Начальник разведки, подумать только, тем более таджики видели, как он в арык! Но это не оказалось концом истории. Когда мы пошли обедать, выяснилось что алкаш-капитан уже там, восседает за столом и рядом с ним бутылка водки! Я подошел и, злобно заорав на него, что он позорит честь русского офицера, отобрал у него водку. Пришлось офицерам убирать водку и с других столов. Они хотели отметить наше прибытие, но вот не удалось. Когда мы собрались покинуть заставу, мы не смогли найти нашего алкаша. Я радостно высказал предположение, что алкаш уполз в Афган, и выразил пожелание, чтобы талибы его за пьянство повесили, козла. Волгин был член НБП, из Волгограда, он пристал к нам где-то не то в Челябинске, не то в Магнитогорске. По происхождению мент-оперативник, он был - когда трезв - начитанный сумасшедший, когда пьян - тихий маньяк. Но мы-то не знали, что он паршивая овца, когда брали его, мы его знали по письмам в штаб, но мы его первый раз видели. Позже мы забрали его с заставы - на обратном пути, он нашелся - спал пьяный под танком. Впоследствии, добравшись до Курган-Тюбе, я сдал его на гауптвахту. А уже из Душанбе мы отправили его поездом "Душанбе - Москва" одного. Очевидно, в пути он попал в переделку, потому что через сезон его нашли на московской улице менты и сдали в психдом. С тех пор следы его оборвались.
    Страна, по которой как вена рабочего толчками струит свои воды Пяндж, - горячая и богатая страна. Воинственная и экзотическая сверх всякой меры. Прекрасны ее горы, розовые здания Душанбе. Кровав и героичен ее народ. И говорит на древнем языке фарси, персидском. Собирают в том котельном климате несколько урожаев пшеницы в год, пекут из нее восточные хлеба. Баран в 1997 году стоил жалкие 50 рублей. Растут там гранаты, лимоны, любые - простые и сложные, легкие и трудоемкие - фрукты. Запах бараньего жира и мяса, пекущегося хлеба, солдатского пота, машинного масла и оружия, и острый запах цветов наполняет Таджикистан. Воинственные дети и взрослые кидают камни в проходящие поезда, потому окна их затянуты решетками. В ногах у пассажиров везет наркомафия свои мешки с головками опия. Шоссейные дороги перекрывают бандиты с живописными именами вроде Рахмон Гитлер и взимают дань. О, мой Таджикистан! По ночам пулеметные и автоматные очереди никого не срывают с кровати, лишь самые нервные переворачиваются с боку на бок. Землетрясение более пяти баллов на второй день моей жизни в войсковой части в Душанбе сорвало со стены картину, но не прервало ни жизни базара, ни торговли в магазинах, ни деятельности валютчиков.
    По дороге от Пянджа (я поведал лишь один эпизод этого многодневного и увлекательного путешествия) нам пришлось нарушить все воинские предписания, какие возможны. Мы двинулись в путь без бэтээра прикрытия, только на одном бэтээре. Выехали мы по множеству причин слишком поздно, чтобы успеть добраться до Курган-Тюбе засветло, то есть с самого начала были обречены нарушить еще одно предписание: не передвигаться ночью, да еще по горам. Помимо этого, на броне у нас сидела толпа офицеров и солдат, всем им нужно было по разным причинам попасть в полк в Курган-Тюбе. В довершение всех бед, в самом неподходящем месте, где мы были видны как на ладони и нам негде было укрыться, у нас прокололось колесо. Ребята попрыгали вниз. Стали срочно снимать огромное, в рост человека колесище. До того, чтобы занять огневые позиции вокруг бэтээра дело не дошло, но я видел, как тревожно смотрит подполковник Рамазанов то на садящееся стремительно солнце, то на часы, то на экипаж бэтээра, на скорости вертящий болты. Проехал на ослике таджик в халате. Улыбнулся и поздоровался. Заменив колесо, мы рванули. Помимо паршивой овцы в трюме со мною были Миша Хорс, Кирилл Охапкин, Макс Сурков, Алексей Разуков и Александр Бурыгин. Остальные оставались в Душанбе.
    Спустилась темнота, и горы запахли сильнее. Мы шли на большой скорости, чтобы представлять из себя возможно меньшую мишень. Тогда у меня сорвало с головы камуфлированную китайскую кепку - подарок Рамазанова - и поцарапало стекла очков. На самом деле достаточно было засады из нескольких человек, чтобы доставить нашему бэтээру серьезные неприятности, а то и полностью уничтожить нас. На броне у нас скопилось человек двадцать. Мягких, без бронежилетов. Дорога шла так, что высокие скалы были сразу с двух сторон. Уже на подъезде к Курган-Тюбе нас вдруг на большой скорости обогнал белый ЗИЛ, единственный автомобиль за все время. Мы все напряглись. Щелкнули (клацнули) затворы. ЗИЛ промчался.
    Целый вечер я оттирал стекла моих очков от разбившихся о них насекомых. Жирных крылатых Таджикистана. Судьба ребят, мчавшихся со мной тогда на броне: Волгин тронулся умом, Макс Сурков меньше чем через год, в апреле 1998 года, предал меня лично, приняв сторону Дугина, созвал по его просьбе фракционистское собрание и ушел с Дугиным, Разуков ушел от нас уже к осени, Мишка Хорс - пламенный, как мне казалось, рыцарь НБ-революции - неудачно женился на любимой женщине и приходит в Партию крайне редко. Кирилл Охапкин участвовал в Севастопольской операции и отсидел шесть месяцев в украинских тюрьмах, был одним из "пятнадцати севастопольских узников", выдан вместе с другими России и вышел из ворот 3-ей пересыльной тюрьмы 29 января 2000 года. Саша Бурыгин, тот, что подымал черепаху у Пянджа, розоволицый блондинистый русский мужичок, погиб только что, 31 марта 2001 года. Погиб Бурыгин от побоев, точнее, смерть ему принес удар тяжелым предметом по голове. Умер он в автомобиле скорой помощи на следующее утро. Случилось это в его родном городе Электросталь, Московской области. Есть по меньшей мере три обстоятельства, делающие смерть Бурыгина убийством. Первое: именно в городе Электросталь, по адресу воинской организации "Щит", находится юридический адрес МОО Национал-Большевистской Партии, а председателем Союза "Щит" является не кто иной, как майор А. Бурыгин. Второе: Майор погиб точнехонько как поджидал, именно, когда я выехал из Москвы на Алтай. Я выехал 28 марта, 30 марта был в Новосибирске, где меня и моих товарищей встречала и сняла с поезда сборная команда ФСБ и милиции. Мы подверглись обыску, были сфотографированы и отпущены. 31-го утром мы выехали в Барнаул. И прибыли в Барнаул 31 числа. Там мы застряли по причине неисправности "УАЗика" на пять дней. В ночь с 31 марта в Электростали и получил побои, приведшие к его гибели, майор Бурыгин. Третье. В апреле - мае 2000 года Саша Бурыгин ездил со мною в Барнаул, а оттуда в Горный Алтай, в Усть-Коксинский район.
    У меня есть все основания полагать, что его убийство связано с нашим пребыванием на Горном Алтае. Произошло оно за семь дней до моего ареста. Из тюрьмы я обратился к Генеральному Прокурору с просьбой расследовать гибель Саши Бурыгина.
    Мне он вспоминается как пацан, держит в руках черепаху, улыбается. Сзади, внизу Пяндж. Ко мне он всегда обращался: "Разрешите доложить?" Или: "Докладываю". Возвращались мы трудно. В поезде "Душанбе - Москва", на территории Узбекистана, жуткие узбекские менты тонтон-макуты отобрали у моих ребят камуфляж (пацаны взяли с собой на память о Таджике и 201-й дивизии). Я велел отдать, в противном случае нас могли высадить и бросить в какой-нибудь зиндан, откуда не выберешься, а то и наши трупы в арык. Такие случаи бывали, и даже с солдатами 201-й дивизии, после чего российский контингент только летает над Азией. Бурыгин свои камуфляжные родные, майорские (в них он приехал), не отдал. Уперся, когда заставляли снять. У него под штанами были кальсоны. Так и не снял. Упрямый был. В последнюю ночь в его жизни он тоже уперся и чего-то им не дал. Показаний на меня?

    Речка Харьков

    В городе, где мне суждено было провести мое детство, с речками херово. Через центр, вонючая, всегда закисшая и зацветшая, течет вблизи Благовещенского Собора речка Харьков. В последний раз, когда я был там, в 1994 году, речку неуклюже чистили, взломав набережную и оставив от речки узкий вонючий проток. Обнажившееся ложе реки выглядело так, что гаже не бывает, лучше уж не глядеть, а то приснится как Новый мировой порядок. В 1994-ом я был в Харькове с Тарасом, в левом частном автобусе мы ехали из Ростова-на-Дону. Автобус не осматривали на границе, он лихо катил по земляным ухабистым дорогам мелких шахтерских городков российского, а затем украинского Донбасса, внезапно останавливался на лесных просеках, где знакомые нашим шоферам люди передавали им некие бесформенные тюки, и мы тряслись дальше. Поездка, кстати, была крайне интересная, дымная, осенне-летняя. Были открыты все окна автобуса, и природа, куда более удаленная от человека путешествующего в поезде, здесь была рядом. В окна накрапывало или палило солнцем. Но бросим автобус, вернемся к рекам.
    Кроме речки Харьков в городе есть еще речка Уды. Вся целиком система харьковских рек была недоступна моему пониманию, тогда, когда я жил в городе, недоступна она и сейчас. Где текут эти Уды, по старо-русски уд - это член, сливаются ли они с речкой Харьков или нет, мне неизвестно. И как они, обе эти реки, связаны с Журавлевским пляжем, описанным в моей книге "Подросток Савенко", я понятия не имею. А Журавлевский пляж в те годы был городским пляжем. Возможно, таковым и остался. Интересно, что рядом с пляжем был расположен кожевенный завод, и вода, в которой купались городские красавицы, желанные и гордые, время от времени окрашивалась то в коричнево-красный, то в зелено-коричневый цвета и начинала вонять химикатами. В те годы, впрочем, общество не было информировано об экологии в такой степени как сейчас, и народ продолжал купаться, ругаясь и отфыркиваясь. Ныряльщики жаловались, что трудно нырять, глаза жжет, только и всего. Городской пляж, впрочем, был сделан таким образом, что кожевенные выбросы ощущались в различных его местах по-разному. Пляж образовали просто: раздвоили реку в двух местах, вырыв полукруглый канал, в который запустили воду. Таким образом образовался пустынный остров: на нем врыли в землю грибки и построили бетонный дзот - в нем предполагалось открыть ресторан. Но этого никогда не случилось, потому дзот зарос вначале репейником и бурьяном, а затем кустами и деревьями. Так вот, на ближайших от кожзавода участках реки загрязнение чувствовалось сильнее, а именно на старом русле, а на новом русле чувствовалось меньше.
    Помню, я шлялся с моей подружкой Валей Курдюковой в обнимку по пляжу, она в военной рубашке - вот не помню, моего или своего отца, потому что ее отец тоже был военный. Тогда как раз запустили в космос Терешкову и какие-то поляки борзо выкрикнули в эфир песню о ней: "Браво, Валю, браво, браво, Валю, браво, браво, Валю, бис!" Валька была модная румяная девочка, и ходить по пляжу в обнимку вдвоем в плавках было модно. Я был очень загорелым и очков не носил. Валька отлично танцевала твист, помню ее белые остроносые туфельки перед глазами, когда она учила меня твистовать. Именно в ритме твиста хитрые поляки выбросили свой шедевр о носящейся витками в космосе русской космонавтке. Борясь с тлетворным влиянием Запада, российские власти все же с удовольствием гоняли эту пластинку. Терешкова ведь оставалась в космосе, все еще крутилась, оперативные поляки постарались и подсуетились. Текст был льстивый, и простая энергичная музыка подзуживала детей и подростков. И взрослых. Еще была эра Хрущева.
    Я уже был тогда совершеннолетним, а Валька Курдюкова далеко еще нет. Ей было пятнадцать. Однажды она возвратилась домой после встречи со мной пьяная. Точнее возвратил ее я - прислонив к стене возле двери квартиры. Все это послужило началом репрессий против меня и кончилось вполне печально: ее стали встречать после школы отец, мать и сестра. Меня вызвали в детскую комнату милиции и предупредили, что посадят за несовершеннолетнюю. (У этой девчонки были трусики сбоку на пуговицах. Таких я после нигде не встречал.)
    В конце-концов они нас разлучили. Позже я встретил ее через несколько лет, она была уже несчастлива замужем. Ее приводил ко мне (я уже жил с моей первой женой - Анной Рубинштейн - на площади Тевелева, это было где-то в 65-67 годах) мой бывший соученик Яшка Славуцкий. Она уже была крупной здоровой женщиной, хотя ей должно было быть не более 20 лет. Взрослая Валька мне не понравилась. Она была очаровательным подростком, в мужской ушанке, щеки горят от мороза, с хохотом каталась с ледяной горы, как бесенок танцевала с азартной мордочкой твист. И мы шатались, млея от жары и вина, по Журавлевскому пляжу - и мне завидовали, что у меня такая девчонка, у нее и в 15 лет были уже отличные бедра и груди. А менструировала она с 11 лет. Она была ранняя. Но разлука с ней обошлась мне дорого. В тот же год, когда нас насильно развели с Валькой, я очень переживал, совершил безумный поступок и приземлился на Сабуровой даче (соответствующие главы есть в книге "Молодой Негодяй"), приобщившись таким образом в нежном еще возрасте к великим пациентам этой исторической больницы: Гаршину, Врубелю, Хлебникову. Она приходила первое время к моим окнам и на нее мастурбировали мои соседи-пациенты. Но родители контролировали ее, и она исчезла из-под окон лечебницы.
    Речку Харьков я переплыл, вспоминаю, как раз напротив Благовещенского Собора как-то в начале зимы. Шел сильный снег, а льда еще не было. Я разделся и переплыл речку на спор. И не заболел. Ребята ждали меня на другом берегу и влили в меня водки. Сейчас, вынужденно записывая эти мои мемуары о воде, должен признаться, что удивлен взрывчатостью своей собственной личности. Даже только в этих, привязанных к воде эпизодах, столько эксцентричных поступков. Даже с Сабуровой дачи я умудрился тогда сбежать в возрасте 18 лет, выпилив решетку. На следующий день меня, впрочем, поймали, сняв с кровати друга, Толика Толмачева, где я невинно почивал.
    Закончу эту главу упоминанием о том, что в этот полдень мне достался нервный портье отеля "Лефортово". Беспрестанно слышу, как он подымает закрывающую глазок щеколду и смотрит на меня - усатого и бородатого человека в камере № 25. Думаю, что со стороны я похож в моем черном свитере на капитана Немо. Тот служитель отеля, что руководит нами в бане по четвергам, называет меня "профессор". Мой сокамерник М.К., когда его месяц назад перевели ко мне из камеры чеченского генерала Радуева, назвал меня "ученым", когда я жил в Алтайских горах соседи-табунщики называли меня "академиком".

    Темза / Остров Собак

    Фиона была веселая, или казалось, что веселая, жирная актриса. Брюнетка. Она снимала квартиру в полсотне метров от магазина "Секс Пистолс". Ее очень дорогой тупичок, где она снимала квартиру с двойными нарами (ей богу!) назывался что-то вроде King`s Road`s Square или King`s Road Gardens. Тому, кто на воле, легко уточнить, в этом же тупичке проживал сам Мик Джагер.
    Год был 1980-й. В "Секс Пистолз" толпились буржуазные рыжие коровы из Гулля, Манчестера, Дюрбана и другой провинции, покупали порезанные тряпочки и тишотки с усопшим Сидом Вишесом. Панк-рок группа давно распалась, но магазин процветал. С Фионой нас познакомила хрупкая профессорша Валя Полухина. (Редактор "Книги мертвых" решил почему-то что Keel - это город Киль в Германии, сделал Валю профессором немецкого университета. Блин, Валентина - профессор английского университета Keel University! Кто-нибудь должен усмирить редакторов!) Фиона нравилась всем мужчинам, особенно тем, которые в возрасте. Мне она нравилась как друг и собутыльник, как водитель автомобиля. (Кстати, она меня чуть не угробила однажды, мы ехали, ударяясь о железное разделение дороги близ аэропорта. Серьезно, мы были на волосок от гибели! Я остался невозмутимым.) Что касается постели, то тут возникла проблема. У нее из отверстия, того, куда мужчина входит, как-то непотребно, по-песьи воняло. Я деликатный человек и не стал бы об этом писать, если бы не она сама первая начала. История развивалась так. Лет 15 назад Валентина Полухина познакомилась с моей женой Еленой и навеселе сообщила ей, что я жил в Англии и у меня был роман с актрисой Фионой. Однако актриса осталась мною недовольна. На что моя бывшая жена, не поверив ушам своим, защитила мою мужскую честь, воздав мне должное. При встрече Елена все же осведомилась у меня о том, что там такое с актрисой, с шотландкой? А Фиона была шотландка. Я сказал: "Нестерпимый запах отбивал у меня всякую охоту заниматься любовью с Фионой". "Она что не мылась?", - фыркнула Елена. Я сказал, что мылась достаточное количество раз и лежала в ароматической пене так долго, как любят лежать женщины. "Значит, у нее, у бедняжки, это естественный запах", - вздохнула Елена. "Впрочем, некоторые мужчины любят густой запах. Наполеон писал своей Жозефине из армии перед приездом, чтобы она не вздумала мыться", - продемонстрировала моя бывшая жена недюжинное знание истории, с гинекологическим уклоном. Я жил у Фионы и потому заставлял себя ее обслуживать. Я не хотел выглядеть неблагодарным.
    В Лондоне мне нравилось напиваться. Вообще англичане - грубые и неотесанные люди. Но нажираться они умеют. Я пил там "Блэк вельвет" - это смесь пива Гинесс с шампанским. После "черного вельвета" я мог даже преодолеть запах Фионы.
    Все это, скорее, веселые мотивы и интонации, и анахронизмом звучат они в стенах Лефортово, где в коридорах, слышу, возят вечернюю кашу.
    Среди моих английских утех особняком стоит путешествие на Остров Собак. Откуда я взял, что там где-то на Темзе есть Остров Собак, я не помню. Кажется у поэта Томаса Стернса Элиота есть строки о дожде, надвигающемся со стороны Острова Собак. Или о птице, летящей в сторону Острова Собак. И я стал просить Фиону, чтобы она отвезла меня на Остров Собак: на "dog`s island". Она никогда не слышала о dog`s island, но она, возможно, хотела выйти за меня замуж, я был веселый, может быть, другие еще хуже реагировали на ее запах, откуда я знаю. Она выяснила у знакомых актеров, и ей сказали, что да, такой dog`s island есть. Это жуткое складское пространство, куда выкидывают трупы те, кому надо от трупов избавиться, и что там ни души вокруг, ездить туда не надо. Название местность получила от того, что там околачиваются стаи бродячих собак. Со времен средневековья.
    Услышав такую характеристику местности, мне еще больше захотелось туда поехать. Однажды я уговорил ее, и мы поехали. На заднем сидении ее маленькой машинки пристроился долговязый и худосочный Кен или Кхен, в общем после "К" в его имени где-то была буква "Н". Мы отправились вдоль скучной как водопроводный шланг Темзы. Стал накрапывать дождь. "У англичан нет национальной еды, та что есть - говенная, ужасная архитектура и отвратительно заебистый характер. У них есть "скотч" - и тот они отвоевали, вырезав миллионы шотландских горцев", - сказал я Фионе, чтобы поощрить ее. Она довольно улыбнулась. Как крестьянская чернобровая девка-горянка. Таковой она и была на самом деле. И мы продолжили путь к Острову Собак.
    Дождь лил уже дождевыми плоскостями. Мы переспрашивали дорогу до тех пор, пока было у кого спрашивать. Наконец, склады и эстакады, повсюду, собак правда не видать, дождь, - я почувствовал что мы там, где надо. Ибо было страшно безрадостно вокруг. И не души. "Мы на месте", - сказал я. "Останавливай". Фиона остановила автомобиль. "А где река-то?"
    "I don`t know where is a river", - буркнула Фиона обессилено, и уронила голову на руль. Настырный, я попросил ее повернуть раз, мы повернули два, еще раз и все же выехали к воде. Может это не был основной приток Темзы, скорее всего, это был канал, но вода должна была быть темзовской. Потому я вышел под проливной дождь. Уж если быть эксцентричным, то надо им быть до конца.
    Я не пожалел, что вышел. Я промок моментально, но вне машины, среди асфальтовой пустыни и безликих складских помещений, под серо-желтым небом почувствовал некое величие. Пустыри вообще вызывают во мне священный трепет. Может, в прошлой жизни меня убили на пустыре? Я постоял, увидел, как небо распороли две неярких трещины молнии, и влез в машину. "Спасибо Фиона!", - сказал я.
    В 1981 году в письме присланном мне с King`s Road`s Square, я обнаружил счет из ксерокс-копи центра. Какие-то изрядные фунты и шиллинги. По собственному желанию она делала, я помню, копии с рукописи английского перевода моей книги "Это я, Эдичка". Я и не подумал послать ей деньги. Да и посылать было нечего. Я был беден, как и следует struggling writer. Пусть тебе переведут, читатель.

    Тибр / Рим

    Прославленный именами Ромула и Рема, он оказался просто какой-то гнилой узкой щелью. Такое впечатление, что он остался в состоянии постоянного отлива. Склизкая и вонючая щель была окружена парапетами. На парапетах перед уроками сидел и раскладывал свои папки весь личный состав английской школы для эмигрантов. В школу эту мы ходили с девочкой-лисичкой чуть ли не ежедневно. Однако так и не выучили язык за ноябрь, декабрь, январь и февраль.
    Заглядывая в вонючие глубины, я сокрушенно качал головой. Почему так далеко опустилась вода? Почему ее так мало? Зачем Вечный Город построили далеко от моря на тухлой реке? Я так никогда этого и не понял. Фоменко и Носовский говорят, что это Обман. Что никакой столицы Римской империи там не было. Тщеславная наебка. Тогда, 27 лет назад, я этого не знал. Мы шли к школе с девочкой-лисичкой, и ее, якобы, тонкие ножки пользовались большим успехом у римских пацанов, они всегда свистели и вихлялись нам вслед. Замечу, обобщая, что мои женщины вызывали истерику всегда, везде и у всех. Таких я выбирал себе женщин, и такие женщины выбирали меня.
    Рим - это разнообразные старые камни: здания-развалины и фрагменты-развалины, колонны, стены, мраморные мозаичные полы. Рим продает возможность поглядеть на свои, якобы, старые камни. Сейчас они стали усиленно падать, чуть ли не вчера грохнулась стена Адриана. В ту зиму мы ходили меж камней с табличками-указателями. Кое-где меж них протекал или пролегал Тибр.
    В некоторых местах он выглядел спокойнее и респектабельнее, чем у нашей школы английского языка. Так, в окрестностях Сент-Анджело Тибр выглядел более достойно. Цвет же у городских рек обычно невыразительный и изменчивый под влиянием света и облаков. В кастелло Сент-Анджело, этакой круглой, пузатой краснокирпичной крепости, сидел в свое время Великий скульптор и авантюрист Бенвенуто Челлини. И глядел из окна на Тибр. Кажется, он оттуда бежал. Где-то на окраине, но тоже у Тибра, располагался вещевой итальянский рынок. Там однажды два идиота, Елена и я, купили себе кожаные пальто: она - тонкое пастельно-шоколадного цвета, я - черное. Дело в том, что мы продали две золотые царские монеты, и евреи - наши товарищи по несчастью эмиграции - убедили нас купить пальто. "Кожа в Италии очень дешевая. В Италии нужно покупать кожу", - вот мы и купили кожу у Тибра. Уже через год я не мог одевать свою кожу - пальто почему-то уменьшилось как шагреневая кожа в одноименном произведении Бальзака (если таковое существует). Итальянцы производили уменьшающиеся пальто? Очевидно, качество этой сраной кожи было ни к черту. Хотя модель и пошив были неплохими.

    Река Кокса

    Витька закрепил один кусок сети к гигантскому поваленному бревну и завалил его для верности камнями. Затем повесил сеть между кистью и локтем левой руки и пошел в реку, снимая с руки по витку сети. Речка была средней бурности, средней глубины, но видно было, что стоять в потоке нелегко. Витька оставил без внимания тот момент, когда бурная вода залила его широкие до колен резиновые сапоги. И пошел дальше. Одновременно он выбирал себе маршрут. Мы намеревались закрепить второй конец сети за другой берег, если длины хватит. И уйти, оставив здесь сеть на ночь. А утром вернуться за уловом. Мы были глубоко в горах. От последней тупиковой деревни Банное, где проживало душ двести, алтайцев и русских, было километров двадцать. Речка была крупным притоком Коксы, сливала свои воды в нее, а Кокса мчалась по долинам еще на добрые 80 или 100 километров, чтобы у райцентра Усть-Кокса живописно слиться с речкой Катунь. Река Катунь в свою очередь мчится через республику Алтай и Алтайский край, чтобы у городка Бийска принять в себя речку Бию, а уж дальше Катунь мчится до самой столицы Алтайского края города Барнаула, чтобы там грандиозно влиться в монструозную по размерам реку Обь. Обь через студеную Сибирь несет свои воды в Северный Ледовитый.
    Виктор Золотарев был рожден в Бийске, а жил в Барнауле. Мы везли его с собой в августе в Алтай как проводника. Мне пришлось его уговаривать и отрывать от подружки. Они даже явились ко мне в гостиницу "Алтай", он привел ее, чтобы я убедил ее отпустить его. Знала бы она, чем кончится его дружба с нами, она должна была бы посадить его на цепь. Ему было 42 года в 2000 году и он не дожил до 43 лет. Виноват в этом я.
    Он закрепил сеть за валун на отмели, ближе к дальнему берегу. Мы купили сеть для узких речек, пятидесятиметровую, на весь поток ее не хватило. Он перебрел ко мне, я стоял у бревна, там, где был закреплен первый конец сети. На стволе лежала его видавшая виды кожанка. В стволе торчал мой топор. Он снял сапоги и вылил воду. Снял полотняные брюки - выжал их. Снял трусы - выжал. Снял синюю безрукавку и выжал. У Витьки было отличное сухое тело Дерсу Узала. Отличные тесные мускулы живота. Сухие нетолстые ноги проводника. Борода, крутые морщины, загорелый череп. Ни грамма жира. Одни мышцы.
    Пока он это все проделал, я оглядел пейзаж. Я давно понял, что это пейзаж из романов Фенимора Купера - нетронутая Америка, где редкие краснокожие сидят у речек в своих вигвамах. А вокруг девственные леса. На самом деле так и есть. На территории Республики Алтай нет ни одного сколько-нибудь значительного промышленного предприятия. Плотность населения здесь неуместно слабая: нули с копейками. Причем, если в райцентре Усть-Кокса наберется пять или семь тысяч обитателей, то в какой-нибудь деревне Красноярке, жирно обозначенной на картах, едва ли можно наскрести полсотни стариков. Волков, медведей и, особенно, маралов наверняка живет в Республике Алтай большее количество, чем человеков.
    Он оделся в выжатое, надел поверх куртку, и мы пошли. Я пустил его вперед, потому что он все равно вырвется вперед. Он пошел легко, останавливаясь, срывая ягоды шиповника, но мне приходилось бежать за ним. Я все оттягивал свой призыв "Витторио, погоди, не гони лошадей!" и, наконец, втянулся в ритм ровного полубега. По дороге мы спугнули жирного зайца, задница мешала ему прыгать, лето кончилось, он отожрался. "В городе никто не может оценить твои достоинства, Витторио", - говорил я ему, - "здесь ты царь и Бог, ты знаешь, какие можно есть растения, скачешь по скалам, отыскивая помет диких мышей - мумие, знаешь, где копать какие корни, где золотой корень, где маралий, где красный, ты прешь по горам, делая семь или восемь километров в час, в то время как городской пешеход и шести не делает. Ты умеешь ставить силки и сети. Ты умеешь лечить (в деревне Боочи Золотарев при нас вылечил женщину, за что получил мзду пищевыми продуктами). В городе ты -чудак и кто-то вроде хиппи. Давай, прибивайся к нам, мы тебя слушаемся, любим и ценим". Он и прибился, на его голову.
    Он работал в свое время проводником туристических отрядов. Водил людей на Телецкое озеро и на Белуху. Водил тех, кто приезжал бухнуть на природе, и спортсменов. Он собирал мумие в горах еще при советской власти - помет горных мышей считался сильнейшим лекарственным средством, за наперсток мумие хорошо платили.
    У нас была машина, я купил "УАЗик" а Барнауле, и мы свободно раскатывали по Усть-Коксинскому району. Потом директор турбазы в Усть-Коксе Владимир Андреевич Овсеенко дал нам несколько адресов местных баронов, которые могли бы нам дать какую-нибудь избу - пожить. Один из них, Дмитрий Алексеевич Кетарь - директор совхоза (ООО или ОАО) в селе "Банное" - отвез нас в недостроенный (без окон и печки) дом для чабанов в Сухом логу. Там были нары, мы натаскали сена, поставили буржуйку и стали жить. Мы все уже в это время находились под наблюдением федеральной службы безопасности. Мы обнаружили, что за нами следуют две машины еще близ деревни Сростки, на родине писателя Шукшина, когда съехали с дороги и поднялись позавтракать на холм. Тут мы и обнаружили преследователей. Мы все смеялись, пили молоко с хлебом и салом. Смеялся и Виктор. Было это в августе.
    Мы извлекли из той сети на утро шесть рыбин. Виктор отделил мясо от кости, вывалил рыбье мясо в чашку, добавил дикого лука, уксуса, соли, перца, и мы с удовольствием пожирали уже через полчаса удивительную эту свежатину. Из голов и костей мы позднее сварили уху. Мы учились у него ежедневно. Собиранию ягод, а их вокруг было немыслимое количество: костяника, малина, черная и красная смородина, брусника. В Алтае смешиваются воедино все климатические зоны, отсюда костяника и брусника, совсем таежные низовые кочковые ягоды, соседствуют с ягодами, растущими высоко на кустах, - со смородиной и малиной. К концу сентября он, правда, заскучал. Было видно, что ему хочется в Барнаул. В город к девушке, которую он оставил. К той рассеянной жизни, которую он оставил. Он обещал вернуться. Он многому нас научил.
    В самом конце сентября, 23 или 24, кажется, числа, я высадил его у дома, где он жил в Барнауле, в центре, недалеко от гостиницы "Алтай". Он уже был не тот аполитичный хиппи, которым мы его забирали отсюда в августе. Он разделял идеи национал-большевизма. Я обещал ему привезти партийный билет, когда вернусь в эти края. Пока же мне предстояло ехать в Красноярск, а потом в Москву, потом опять в Красноярск. Он вышел из машины с большим мешком, куда было свалено все его состояние. Больше я его не видел.
    Виктора Золотарева убили в ночь с 17 на 18 ноября 2000 года. Избили и выбросили из окна. До 23.30 17 ноября он был жив, здоров и просидел целый день в квартире руководителя организации НБП в г. Барнауле Евгения Берсенева, журналиста. В 23.30 у него кончились сигареты, и он спустился вниз в магазин купить сигареты. Рано утром тело его обнаружила вышедшая гулять с собакой женщина. Тело лежало у пятиэтажки, находящейся в какой-нибудь полсотне или сотне метров от дома Берсенева. Виктора быстро похоронили. По этому делу проведено дознание, но таким образом, что Берсенев, к примеру, даже не был допрошен. Напомним, утром 17 ноября национал-большевики Соловей, Журкин и Гафаров захватили смотровую площадку Собора Святого Петра в городе Риге, о чем на всю страну сообщили российские телеканалы. Занимающаяся нами бригада оперативников ФСБ, должно быть, была дико зла в тот день и кусала себе локти. Ведь не так давно подполковник Михаил Кузнецов самолично снял в Питере с поезда Санкт-Петербург - Калининград целый отряд национал-большевиков, направлявшийся в Латвию. А другой отряд был взят в Латвии латвийцами в районе Даугавпилса. Как же дерьмово чувствовали себя сотрудники ФСБ в Барнауле 17 ноября! Со дня на день должен был появиться из Красноярска я и остановиться у Берсенева!
    Что я и сделал, когда приехал. В Красноярске меня "провожал" на вокзале сотрудник в рыжей шапке. А когда я выезжал из Барнаула (от дома Берсенева!), на выезде машину, в которой я ехал, подвергли обыску с понятыми. Напрашивается вопрос: возможно, злые люди взяли тогда вечером Золотарева на допрос и допрашивали его до такого состояния, что пришлось выбросить труп в окно, чтобы скрыть следы?
    ...А Кокса все несет свои красивые воды в долине. На нее открывается отличный вид с перевала Громотуха. Перед самым райцентром Усть-Кокса. Что ей человеческие страсти.

    Обь

    Барнаул - красивый город. Небольшой, и уже не сибирский, хотя расположен он всего лишь в 230 километрах к югу от самого сибирского города Новосибирска. О Барнауле мне всегда хочется сказать: "южный город". У Барнаула (Burned Aul, - сожженное село, так я его себе переводил с придуманного мной каламбура) есть что-то общее с южным городом Краснодаром. Улицы Красная и Ленина похожи мелкими, аккуратными, хорошей архитектуры зданиями, окрашенными в цвета абрикоса и в оттенки розового цвета. Барнаул - уютный город для 400 тысяч населения. В первый мой приезд город сразу мне понравился, а то, что меня поводил по его улицам выдающийся краевед, писатель Родионов, еще больше углубило мою приязнь к городу. Она приязнью и остается, хотя именно в Барнаул привезли меня на рассвете 9 апреля в наручниках чекисты в машинах с мигалками. И оттуда вылетел я в самолете, окруженный чекистами с пистолетами в Москву. Приязнь остается.
    Из России идут в Барнаул два прямых поезда. Один, кажется, идет через Петропавловск, тот, что в Казахстане. Упаси вас боже садиться на него. Лучше, если есть немного денег, доберитесь по Транссибу до Новосибирска, а там перекочуйте с ж/д вокзала на автобусный вокзал. На автовокзале договоритесь с мордатым частником, и за двести рэ на человека (только выбирайте новую машину) доедете с ветерком до южного города Барнаула за три часа. На полдороге шофер обычно останавливается отлить и выпить кофе. Выпейте и вы.
    На автомобиле вы прибудете в Барнаул через широкую Обь. Если это весна, то льдины громоздятся на льдины. В том месте где в Обь впадает Катунь, образуются торосы. С моста над Обью можно видеть здание Речного вокзала и парапет набережной. Туда, на набережную, в массе отправляются барнаульцы на променад. Пьют пиво и разглядывают Обь, а по ней несет бревна, бывает, пронесет и льдину с отчаянно орущими рыбаками. Противоположный берег Оби невысок, некрасив и частью заболочен, но он далеко, и барнаульцы утешают себя тем, что река у них большая. Гуляют на променаде и члены Национал-Большевистской Партии.
    Я, приезжая в Барнаул, обязательно посещал променад с членами Национал-Большевистской Партии. Кажется, с белобородым краеведом Родионовым меня познакомил Женя Берсенев, лидер нашей организации в Алтайском крае. Во всяком случае, помню, что Женя присутствовал во время экскурсии по городу с Родионовым. К истории края принадлежит горнозаводчик Демидов, я видел, если не ошибаюсь, два памятника этому птенцу гнезда Петрова, где длинные бронзовые букли парика падают ему на плечи. В самом Барнауле никаких особенных гор, но он самый крупный город на Оби, ближний к богатому Горному Алтаю, и к Рудному Алтаю, к треугольнику городов Усть-Каменогорск - Лениногорск - Зыряновск, где в породе лежит вся таблица Менделеева. Вот Демидов туда и целил. А Обь, Катунь и их притоки были в XVIII веке единственными доступными дорожными артериями.
    Солнце в тех местах мощное. Даже зимой. В самом Горном Алтае много больше солнечных дней в году, чем в курортных городах Сочи или Сухуми. Так что - воистину юг. Женя Берсенев - скорее хорошо начитанный интеллектуал, чем революционер. Для нас это не было секретом, так же, как и его личные мелкие слабости. Он известен в городе как журналист, известно также было, что он лидер партии, и не более того. Так продолжалось несколько лет, никого покруче и посильнее Берсенева в Барнауле не появилось. Не то, что Женя крут, скорее, напротив, это мягкий, белобрысый человек в веснушках, в очках. Он не великий организатор, и с трудом собирал в лучшие времена несколько десятков национал-большевиков вокруг себя. Но мы в центре не огорчались, многие организации начинали вначале книжные интеллектуалы или даже отморозки, но затем под НБ-флаг стекались более активные люди. В апреле прошлого (2000) года я явился в Барнаул. До этого Берсенев побывал в Москве по каким-то журналистским делам.
    В Барнаул тогда прибыли со мной мой охранник Николай, майор Саша Бурыгин. Это была моя первая поездка на Алтай, регион живо интересовал меня. По дороге я уже побывал в городах Красноярске и Новосибирске. В Барнауле мы переночевали у Берсенева. (Заметьте, что оба преждевременно погибших наших товарища переночевали у Берсенева. И Бурыгин, и Золотарев.) Мы хотели тогда скорее ехать в Алтай. Смотреть. Видеть. Нас познакомили с двумя знатоками края. С Золотаревым тоже. Но у него не было машины. Мы выбрали второго: заплатили старому приличному седовласому спортсмену денег, и тот повез нас через Бийск, Горно-Алтайск (единственный город Республики Алтай, да и тот расположен в десяти минутах езды от границы с Алтайским Краем), Манжерок, Усть-Кан и далее, то есть в самый Горный Алтай. И помог нам найти для жительства пасеку. Через свои спортивные связи.
    Перед отъездом мы сходили к Оби. С Берсеневым и барнаульскими национал-большевиками. Пили пиво, замерзли на ветру. По Оби еще время от времени гнало течением льдины. Второй раз я появился в Барнауле уже в мае, по пути в Москву. То есть первая моя поездка в Республику Алтай долго не продлилась. Однако я успел завести влиятельные знакомства. Познакомился в Усть-Коксе с главой администрации Гречушниковым, передал ему привет от депутата Гос.Думы Михаила Ивановича Лапшина, познакомился с владельцем турбазы в Усть-Коксе Овсиенко. В мае я опять сходил к Оби к речному вокзалу с ребятами из НБП. Постоял, попил пива. Уехал в Новосибирск и затем в Москву. В Москве я договорился с издательством "Лимбус-Пресс" о том, что напишу для них "Книгу Мертвых", что я и совершил в рекордно короткий срок, за 24 дня. Появившись в Барнауле в августе, я узнал, что Берсенева вызывали в местное ФСБ: "Зачем приезжал Лимонов?" В городе ползли слухи, во всяком случае, среди людей, близких к НБП, их родителей и сочувствующих, что, якобы, мои визиты в Алтай подозрительны. И что сопровождающие меня лица ведут себя подозрительно. На что я отвечал, что до 18 сентября 1996 года я путешествовал свободно без сопровождающих лиц, но после нападения на меня и взрыва в штабе подозреваю, что некоторые представители человечества желают мне вреда. Мы купили "УАЗик". В гостинице "Алтай" меня узнали. "УАЗик" стоял под нашими окнами. Бурыгина я с собою в этот раз не взял - ему надо было кормить семью. Отставной офицер, он работал охранником церкви. В этот раз с нами поехал Золотарев, я буквально соблазнил Виктора, вырвал его из рук московской девушки. Обская вода, отступая назад, превратилась вначале в Катунь, потом в Бию и Катунь, опять в Катунь, и вот мы уже катили близ речки Кокса по дороге в Усть-Коксу. На турбазе Овсиенко тоже подтвердил, что люди из ФСБ интересовались моим приездом. И парень с АЗС - в прошлый приезд он приходил к нам на турбазу - приносил пиво и рыбу, Андрей Шагин, по-моему, его фамилия, сказал что, да, органы интересовались. Несмотря на интерес органов, Овсиенко поместил нас на турбазе и на следующий день приехал с небольшим списком людей, к которым нам следовало обратиться на предмет подыскания жилплощади: Кетрарь Дмитрий Алексеевич, директор, правильнее было бы называть его бароном, стоял в этом списке первым. Вторым стоял Александр Николаевич Чайка, районный охотовед. Я собирался купить дом на Алтае. Но Обь уже тут не причем. Обь это Барнаул, А далее она течет в Новосибирск.

    Енисей

    В Красноярск я поехал в конце октября 2000 года писать книгу о Быкове. Взял с собой свою девчушку - "крошечную Настю", как я ее называю на страницах книги "Охота на Быкова". С тех страниц, к моему дичайшему неудовольствию, дорвавшийся до текста редактор (автор в тюрьме, помешать не сможет) вырезал некоторые эпизоды с ней. (У меня как крайнюю плоть отрезали, так было неприятно, когда я получил книгу и обнаружил обрезание. Надеюсь, издатель исправит во втором издании, вернет все, что касается моей девочки на место.)
    Крошечная она потому, что когда я ее в последний раз замерял, в ней было всего 157 сантиметров росту. Когда я уже сидел в тюрьме, ей исполнилось 19 лет. Один год крошечная Настя отучилась в литературном институте и бросила его. Она отлично пишет изуверские истории и выклеивает из раскромсанных фотографий в журналах дичайшие коллажи. И она, конечно, не моя дочь, хотя я и называю ее моей девочкой. Она моя девушка. Между нами 39 лет разницы. Самая молодая соломенная вдова русской литературы.
    Мы приехали в Красноярск, сменили пару квартир и, наконец, осели в квартире на углу улиц Горького и Ленина, прямо за музеем Ленина, точнее, там жил в 1897 году ссыльный рабочий, у которого бывал Ленин. Это обстоятельство спасло бревенчатый дом от разрушения, когда центр стали застраивать многоэтажками. Дом сделали музеем.
    Я вставал около восьми, проходил на кухню, одевался и садился писать. Ударили морозы, выпал снег, в квартире было очень холодно. Крошечная Настя под шестью одеялами оставалась сладко посапывать в постели. Мне не хотелось покидать мою теплую куклу, но за книгу я уже получил аванс и мне хотелось сделать начатую работу в темпе. Параллельно с собственно написанием первых глав книги я продолжал встречаться с персонажами трагедии Анатолия Быкова. Свидетельский характер книги позволял не ждать, когда соберется вся информация. Начал я хронологически - с детства и юности Анатолия Петровича, материалы о детстве и юности были мною собраны вначале в его родном городе Назарово и затем добраны в Красноярске. О нашей с Настей совместной поездке в Назарово немного информации есть в книге "Охота на Быкова". Есть в книге и сделанные Настей фотографии. Смешная, в апельсиновой дубленочке с капюшоном, с военным рюкзачком за плечами, она стала ходить у меня в красноярские магазины. Жили мы без излишеств - все деньги всегда поглощала Партия. Обыкновенно покупалась курица по 41 рубль килограмм или мороженая горбуша, картошка, рис, макароны, для меня литровая пластиковая бутыль "Портвейна" от 40 до 45 рублей за бутыль. Возвращалась она с рюкзачком, было слышно - долго топала по лестнице, в зубах какое-нибудь зеленое мороженое. Румянец во все щеки. Детский лучезарный вид в ее случае был обманчив - на самом деле внутри сидело травмированное самообороняющееся изо всех сил существо, готовое сжать клыки. Ее самое длинное произведение называлось "Девочка-бультерьерочка" - страниц сорок человеконенавистнических наблюдений над миром. Любимый певец - Мэрлин Мэнсон. В коридоре московской квартиры у нас висел его цветной портрет формата А-2. Любимый герой - Чикатило, которого она ласково называла "Андреем". Он такой беззащитный, - говорила она.
    В городе начали готовиться к Новому году. Мы решили однажды все же пойти основательно погулять, так как я сказал ей, что в центре повсюду завезли ледяные глыбы и начали изготавливать из глыб ледяные скульптуры. Что даже есть ящеры. Мы оделись, взяли фотоаппарат и пошли. Она одела теплые колготки, сарафан, бомбер и сверху дубленку. А под капюшон еще вязаную шапочку с кистями. Мы пошли по проспекту Мира, шли долго, все измерзли и вышли к ледяному Енисею. Мы приехали в Красноярск, когда Енисей уже стоял замерзший. Нам и нужно было выйти к замерзшему Енисею, но мы вышли не туда. Мы хотели выйти к гостинице "Красноярск". Именно там, сказали нам по местному теле, "воздвигнуты наилучшие скульптуры в городе". Делать нечего - пошли обратно. У меня всегда очень горячие руки, я никогда не ношу перчаток. А она забыла свои варежки в Москве, хотя стала готовиться к поездке давным-давно, но вот забыла. Я взял ее за ручку, и мы пошли. Я в лоховском тулупчике из пропитанного серого брезента (сменял его некогда у Тараса Рабко на джинсы "Левис"). С бородкой, косящий под провинциального дедушку, и она, косящая под внучку. На самом деле такие два типчика вовсю совокуплялись!
    Наконец, папа и дочка (или дедушка и внучка) вышли к гостинице "Красноярск", и там я фотозапечатлел Настю на фоне гигантских ледяных штофов, стаканов, рюмок, еще какой-то буфетной утвари. Было что-то под -30 градусов, потому переходить автостраду, чтобы спуститься к набережной замерзшего Енисея, мы не стали. Мы пошли домой. По дороге купили портвейна и еды. Дома я приготовил в кастрюле курицу. Мы съели ее всю, Настя чуть пригубила свой стакан, а я выпил два или три. Потом мы застелили кровать, улеглись, обнялись, я задрал на ней ночную рубашку, присланную моей мамой, и, как говорят в респектабельных старых романах, "счастливее их не было пары во всей вселенной".
    Я понимаю теперь, что жил в раю. Я мог наблюдать, как она, заспанная, ковыляет в ночной рубашечке в туалет, не раскрывая глаз. Как одевается по утрам. Она все натягивала лежа: трусы, колготки, брюки. Когда нам привезли обогреватель, спасибо за это Ирине Мишаневой, в квартире стало гораздо теплее, мы могли теперь укрываться меньшим количеством одеял и не дрожать, одеваясь. Так вот, она одевалась, зацепив трусы за ступни ног, подымала ноги, болтала ими в воздухе и натягивала трусы на свои нежные ножки и все остальное. При этом она могла грязно ругаться, если процедура происходила не так быстро, как она хотела. Она одушевляла предметы и, ударившись о стол или кровать, кричала: "Подлый! Как ты посмел!" и разражалась инвективами. Еще ребенок, но уже женщина с твердым характером, совершенно особая девчонка. В ней на каждом шагу, во всяком движении и взгляде чувствовалась святость, порой юродивая. Скорее всего, именно такой была Жанна д`Арк. Я познал тьму женщин. Среди них не было подобной.
    Вставая, крошечная Настя пила жидкий чай из блюдечка, как старушка. Пила долго и старательно. Первое время жизни со мной она по утрам кушала, но под моим влиянием кушать перестала. Затем из кухни она переходила в комнату, где усаживалась за большой стол, где, обильно кривляясь и разговаривая сама с собой, принималась за два рода деятельности. Или читала здоровенного формата том Фоменко / Носовского "Новая Хронология Руси, Англии и Рима", или старательно писала. Написала она тогда несколько тетрадок, но результата мне так и не показала, я так и не увидел. Она сидела так, что сзади видна была ее тоненькая шейка, с затылка спускалась тонюсенькая длинная косичка. Блондиночку мою я стриг несколько раз под ноль, только эту косичку оставлял.
    Мы воссоединялись обычно часам к трем. Разговаривали, развлекались, я готовил еду. Она кокетничала. Серо-голубые круглые глазки, любопытный нос, румянец... Завтра мой адвокат Сергей Беляк поведет ее на пресс-конференцию, где она будет выступать как "гражданская жена Эдуарда Лимонова", вместе с Беляком и Генрихом Падвой. Они будут представлять мою книгу "Охота на Быкова", ту самую, которую я писал в ее присутствии на берегах Енисея.
    Ей 19 лет и ей очень нелегко. Она - самая юная соломенная вдова русской литературы. Ее man, похожий на испанского гранда и капитана Немо, сидит в тюрьме.

<<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 >>>

www@nbp.nad.ru
НБП-Инфо 2003