Сауна в городе Лесосибирск / Красноярский край

    В 1992 году в феврале я прилетел в Красноярск. В Красноярске меня принимал очень революционный тогда редактор "Красноярской газеты" Пащенко. Он и отправил меня вместе с красным директором Крутовым в Енисейск и Лесосибирск, на автомобиле. Рослая здоровая тайга стояла по сторонам дороги. Европейский русский лес в сравнении казался больным. Лощёный мех сибирских елей, сосен со здоровой шерстью, на удивление сильное солнце, мороз - хороша была Сибирь. Машина была тёплая.
    В одном месте мы остановились, отъехав недалеко от Красноярска. Крутов (если я исказил его фамилию, пусть он меня простит, тут проверить негде) указал мне на некий шпиль в отдалении - знаменитая станция слежения, чудо техники. Тогда о ней много говорили. Именно тогда в угоду америкосам начали её демонтировать. Крутов указал и отошёл отлить, - от дороги в снег. Вернулся, на глазах слёзы. И с трёхэтажной руганью на устах, т.е. на губах. Оказалось он участвовал в строительстве станции слежения. Стал ругаться и я. Иначе невозможно было высказать, что мы чувствовали. Злобу, отвращение к своей стране, к режиму, бессилие чувствовали.
    Я прилетел в Сибирь в бушлатике. Правда в немецком, там и подкладка была суконная (французский клинче), но немцы замёрзли и под Москвой. На голове у меня была кепка, купленная в Универмаге в Титовграде, в Черногории. Крутов дал мне шапку. В таком виде я ходил по улицам деревенского городка Енисейска, навеки оставшегося в 19 веке. Добрых две третих города были в категории "памятник архитектуры" - деревянные дома, серые и чёрные от времени. Платки, шубы, шапки как в музее. И над всем этим компактным сгустком старины - тёмно-синее дневное небо, густое как клей. Температура была -32 градуса. Я тогда уже год писал для "Советской России", меня знали все.
    На Енисейском тракте меня посвятили в сибиряка, Крутов приказал остановить машину. Вышли в синий клей. Открыли багажник. Достали водку и замёрзший в бетонную массу хлеб. Когда наливали в стаканчики - водка текла как клей. На капоте у нас был импровизированный стол. "Ну, Эдуард Вениаминович, посвящаем тебя в сибиряки." Я храбро влил в себя мороженый клей. Обожгло. Внезапно загудели, проходя мимо, автомобили дальнобойщиков. Заулыбались из кабин водители. Махали руками.
    -Это они тебя приветствуют, Вениаминыч! Церемония в народе известная.
    Уже посвящённым сибиряком я сел в тёплую машину и мы рванули в Лесосибирск. Там в Енисей впадает рядом Ангара, а по ней сплавляют основной лес. В Лесосибирске лес складируют, режут, сортируют и транспортируют к устью, на порог Северного Ледовитого. Оттуда лес везут за границу. Лес успешно конкурирует с газом и нефтью и алмазами как предмет русского экспорта. Лесосибирск на самом деле как расширенный склад лесоматериалов. Мне всё это показали: Ангару, склады, лес. Меня привезли на выставку местных художников, хотя такого как я, следовало прямиком мчать в казарму или на стрельбище. Я ходил по выставке часа два, и она мне порядком поднадоела. У меня придирчивый парадоксальный вкус, что мне можно было показать такого, если я облазил все музеи и галереи Вены и Рима и галереи Парижа и Нью-Йоркского Сохо. Однако я не стал снобом и долго и честно разглядывал картины художников Лесосибирска.
    В конце дня Крутов повёз меня в сауну. Находилась она на строго охраняемой территории. Нас во всяком случае раза три останавливали и ориентировали. Там я понял в конце-концов, что приехали мы на военно-омоно-милицейскую базу. Позднее я ещё понял (уже на следующий день и по подсказкам Крутова), что голые люди с которыми я парился - отцы города. Кто простой отец, кто крёстный, этого мне уж не дано было узнать. Идентифицировал я для себя только начальника местных милиционеров, высокого мужика в чине подполковника, впрочем, там он был голый и в простыне. Фамилия его была, если я не путаю, Петров.
    Принимали московского гостя, патриота, журналиста газеты "Советская Россия" достойно. Стол был завален различной сибирской рыбой, и красной, и янтарно-жёлтой и розовой, разной степени соления и копчения. Было приготовлено мясо. Но гвоздём программы была мороженая печень сохатого. Время от времени милицейский сержант в расстёгнутом на голом брюхе кителе (рукава засучены) отворял дверь в мороз и извлекал из снега мешок и резал ломтями на столе ноздреватую печень. Мы ели её сырой, посыпая крупной солью. Тот же сержант, лысый приземистый и сильный как боров, разливал водку. Признаюсь, мне льстило, что мент нам прислуживает. Я уехал из России, в которой, по моему положению в обществе, я ментов опасался. А тут приехал, и всё перевернулось, мент прислуживает.
    От стола мы ходили в сауну. Там был целый набор пахучих веников. Среди нас был молодой красавчик брюнет, как оказалось чечен, он был каким-то особенным умельцем в области хлестания и топтания человека в парилке. Я читал Шишкова "Угрюм-реку" и охотно отозвался на предложение попарить меня. Чечен оказался мастером своего дела, и с шутками и смехом удивительно истязал меня так, что я совсем отрезвел. Из рук чечена можно было выходить и прыгать или спускаться в бассейн с холодной водой. Кстати говоря Сергей этот был первым живым чеченом, которого мне привелось увидеть в жизни. На том Западе, где я жил, то есть во Франции и в Штатах, сауны не приняты к пользованию населением, это вам не Финляндия, не Скандинавия. В США в Калифорнии я побывал в жакуззи. Эпизод в жакуззи есть в моём романе "Укрощение тигра в Париже", жакуззи - это здоровенная полу-ванна, полу-бассейн, откуда, со дна бьёт струя горячей воды, часто с какими-нибудь серными примесями. Что касается Франции, то в этой стране исторически и экономически жизнь сложилась так, что искусство мытья тела и вообще гигиены там значительно ниже, чем в северных странах. Приехав в 1980 году в Париж, я нашёл парижскую сантехнику отсталой. Достаточно сказать, что многие старые дома в центре города по-прежнему не имели отдельных туалетов в квартирах. Туалеты: с двумя металлическими "башмаками" для ног, с бочком под потолком - существовали по одному на каждом марше лестницы. В моей первой "студио" на рю Архивов туалет был снабжён электрическим моторчиком, который перегонял дерьмо через латунную трубку в широкую трубу канализации, последняя находилась во дворе, вне дома пристроена к стене. Вода в домах согревалась при помощи электричества, в белых баках, устроенных под потолком в ванной или на кухне. Обогрев воды стоит больших денег. Потому французы мылись и моются реже других народов. У итальянцев та же история. Лишь два народа имеют воду в избытке: это русские и американцы. Открыл кран, и пошла...


    Бани на улице Маши Порываевой / Москва

    Шёл 1968 год. Мы жили с Анной Рубинштейн на Казарменном переулке в комнате в деревянном доме. Хозяйку квартиры звали Людмила. У неё был пьяница муж по кличке "Ёрш" - рабочий в продовольственном магазине, бывший директор техникума, сын Алик, дочь Алла и младшая дочь Лена. В 25 лет, мне уже нравились малолетки, потому помню у меня дрожали руки, когда я обмерял девочку Лену, мать просила, чтоб я сшил ей блузку. У меня в комнате была швейная машинка помимо пишущей, я зарабатывал время от времени деньги тем, что шил брюки. Этой Лене должно быть 48 лет сейчас, вряд ли её касается даже муж, но тогда это была прелестная девочка, чёрные глаза, соски торчали под майкой, вертлявая попа... Анны, жены моей при обмере не было. Сцену обмера я увековечил в "Дневнике неудачника".
    Жили мы очень бедно. Помню, что ходил в подвальную столовую на Садовом кольце и углу ул. Кирова, покупал чай, ел бесплатный чёрный хлеб с горчицей, и когда никто не смотрел, доедал с тарелок еду, оставленную посетителями. Главным было искусство. Написание удивительных стихотворений. Я старался чтоб они были удивительными, устраннял (делал их странными) свои стихи по методу Шкловского, и "опоязовцев".
    Дом был из брёвен. Сейчас эти дома снесли, а тогда они стояли, несколько, за Казарменным (параллельно Садовому). В квартире Людмилы было три комнаты. В одной, большой, помещалась мать и дети, ещё в одной, дальней - Ёрш, мы в самой мелкой, окно её выходило во двор. Глядя из окна можно было подумать, что идёт XVI век, в окне были видны срубы сараев, сугробы, старые крыши. С гигиеной было хреновато, все конечно умывались утром на кухне, туалет был, хотя и холодный, но это всё, ванной не было. В доме водились земляные блохи, ноги у нас были до колен раскусаны. Мыться мы ходили в общественные бани на улице Маши Порываевой. Теперь в том месте находятся бетонные дебри, и я даже не пытался пройти в глубину их, настолько удручающе этот новый ландшафт выглядит. В 1968 году "на Маши Порываевой" были старые, человечные бани, где зайдя в вестибюль можно было купить билет или в общий зал, или в "кабинку". В "кабинку" стоило дороже. Там был предбанник, с довольно широкими лавками, и душевая. Цены в этой бане я уже не помню. Старичок, разводивший клиентов по кабинам, никак не придирался и не заставлял клиентов себя идентифицировать, потому мы с Анной ходили в одну кабинку, как муж и жена. Несмотря на то, что мы выглядели как мать и сын. Не говоря уже о том, что брак наш никогда зарегистрирован государством не был. Но старичок был добрый и безразличный. На старом пиджаке у него были многочисленные "колодки" орденов и медалей, в несколько рядов. Курил он некое дикое зелье, и был постоянно окутан дымом.
    Раз в неделю мы входили в Машипорываевские бани, в "кабинку". Снимали пальто, у Анны было тёмно-вишнёвого цвета пальто, с меховым воротником, на ватине, ещё она носила махеровый капор такой. Я снимал своё тяжёлое чёрное "ратиновое" - сшитое в Харькове, портным-армянином, вешал на крюки, раскладывали на лавках банные простыни, снимали остальную одежду и шли в душ, я - первый, налаживал воду, регулировал её. За мной входила Анна, прикрываясь руками, одна на причинном месте, там где у скульптур - фиговый лист, другая - прикрывала всей длиной груди. Мы уже жили с ней четыре года и "рубенсовская женщина" по-видимому мне сексуально наскучила. Я это чувствовал, но умом не понимал. Её неуклонно разбухающая плоть уже раздражала меня, потому наши отношения скорее напоминали товарищеские. Дружеские. Мы тёрли друг другу спины, и лишь иногда в припадке чувственности совокуплялись в "кабинке" на Маши Порываевой. Чаще это случалось, когда я был с похмелья, и происходило на Казарменном. На Анне было слишком много душной плоти; невероятный зад придавал ей определённую приземистость Богини Диметры. Мне было 25 лет, ей 31 год, недаром я косил взглядом на пятнадцатилетнюю Лену, когда заспанная она натыкалась в кухне на стулья, в той была грация юной гипсовой копилки. Пионерка Лена гладила свой галстук, повязывала, в кухне пахло галстуком, и вильнув попой, ускользала в дверь. Я возвращался в комнату и садился писать стихи. Я истязал себя стихами, наказывал себя стихами, писал километрами, порой по десять часов в день! Только небольшая часть этого изобильного стихотворного фарша впоследствии была втиснута в книжку стихов "Русское", изданную издательством "Ардис" в Массачусетсе в 1979 году. В 1974 году все или почти все записи эти, в том числе сделанные на Казарменном переулке недалеко от бань на улице Маши Порываевой, (метров сто) были вывезены из России. Уезжая в 1980 году из Америки я передал их в архив слависта Джона Боулта из Техасского Университета в г. Остин. Впоследствии Джон Боулт передал эти километры рукописей со сквозной нумерацией ( я помню что была там и страница 1235 уж точно) ещё в какой-то университет. Так что они где-то есть, эти километры. Когда неприязнь ко мне как к председателю Национал-Большевистской партии рассеется, эти тысячу с хвостом страниц начнут изучать. Тем более что там всё вперемешку записано: стихи соседствуют с дневником и записью событий. Есть там в крупицах записей и история моих последних годов жизни с Анной и начинающийся роман с Еленой виден в развитии.
    Бани же на улице Маши Порываевой были, я полагаю, обычное, доставшееся может ещё от старых дореволюционных времён заведение. Старые двери, разбухшие от водяных паров, старый расколотый кафель, бедная чистота. Через двадцать лет в Париже меня стали приглашать в ночной клуб "Бандюш" только что открывшийся рядом с бульваром Севастополь, "Бандюш" быстро стал модным местом. Там я встречал, в конце 80-х годов, Романа Полянского, там я увидел сидевшую на стойке бара юную рахитку Ванессу Парадиз, там познакомился с Жаком Шабан-Дельмансом, тогда он был кажется главой Национального собрания. Так вот "Бандюш" буквально значит "Бани Души" в переводе с французского, откуда эти слова пришли в русский. Клуб был переделан из старых бань, потому так и назывался. Умные менеджеры оставили красивый кафель, часть бассейна, осушив его (там тоже танцевали). Оригинальная идея сделала "Бандюш" довольно надолго культовым клубом. У дверей его в ночи всегда стояла грустная толпа отверженных. А я вспоминал Анну Моисеевну и московские бани на улице Маши Порываевой.


    Бассейн / Душанбе

    Полковник Крюков, начальник штаба 201-й дивизии заехал за мной так рано, что в голове у меня ещё хлюпала, омывая мозги, водка, выпитая ночью вместе с ним. Было часов шесть утра, а может и ранее. Оказалось я с ним договорился ехать в сауну и он сидел, когда я вышел из глубины нашей казармы (там же располагалась редакция газеты "Солдат России"), свежий, пахнущий одеколоном, каменное лицо солдата, усы, каменная грудь солдата помещалась в "Уазике" рядом с шофёром. Мы поздоровались. Рука у него была железная. Четыре бутылки водки выпитые нами вчера на крепости руки не отразились. Я не издал ни звука неудовольствия, хотя четыре часа сна, - по два на пол-литру водки, если в пересчёте на человека, было всё же скудное обеспечение, сна мало было. Но я всю жизнь мечтал пить с начштаба колониальной дивизии до двух ночи в экзотическом городе Душанбе под сухой треск ночных очередей, поэтому как я мог жаловаться? Я вскарабкался в "Уазик", твёрдо держа голову. Лёшку Разукова, охранника, я оставил спать. Рыпнулся было за мной Мишка Хорс, выйдя из палатки, но я приказал ему спать. В 201-й меня охраняла 201-я. По уже горячему асфальту мы выехали из дивизии, я заметил что валютчиков-менял ещё не было на месте, у ворот казармы, ещё спали, и мы покатили.
    Ночь прошла более-менее нормально, - поделился Крюков. В 201-й потерь нет. Будем надеяться, что и день пройдет нормально. Самое поганое время - конец дня, когда офицеры возвращаются с работы. Обычно их подстерегают где-то по пути со службы. Майора убили в 19.20, до дома не дошёл какие-нибудь триста метров.
    Речь шла об убитом вчера майоре. Его расстреляли из кустов, когда он сошёл с автобуса. Преследовали, и добили выстрелом в голову. Большая часть беседы tete-a-tete во дворе редакции (дежурный солдат принёс тушёнку, хлеб и помидоры, ребята высунулись из палаток, но не подошли, уже вкусили воинской дисциплины, пусть пьют командиры, позовут, если будет нужда) была посвящена убийству майора. И вообще убийствам военнослужащих. Радикальная мусульманская оппозиция активизировалась. Экстремисты хотят сорвать мирный процесс между оппозицией и властью Имаммали Рахмонова. Потому что стреляют по русским офицерам. Я не мог понять вчера, почему офицеры безоружные бродят по городу как зайцы. Почему дивизия выпускает своих офицеров без оружия на улицы, по которым на скорости пролетают автомобили, набитые боевиками, вооружёнными автоматами и даже пулемётами? Крюков пояснил мне вчера, что Москва не даёт добро на вооружение офицеров. Официальный статус 201-й дивизии миротворческий. К тому же, если вооружить офицеров пистолетами, то с пистолетом мало что сделаешь против вооружённых Калашниковыми мусульманских экстремистов. Тогда вооружить их автоматами? Предложил я. А что делать с солдатами? Вместо офицеров начнут убивать их - ответил вопросом на предложение Крюков. В любом случае решает Москва, а Москва не даёт добро на вооружение офицеров во внеслужебное время.
    Мы катили по пыльным улицам, съехав с асфальтовых. Азия пахла, воняла, качала ветвями деревьев. Был конец мая - самое лучшее здесь время, дальше начнётся испепеляющая здесь жара. Куда мы едем - это знаменитый спортивный клуб пояснил Крюков. Был когда-то. Когда начались смертоубийства в 1992-ом, людям не до спорта стало, всё начальство разбежалось. Остался сторож, он его и поддерживал. С недавних пор мы взяли над ним шефство. Денег немного подбрасываем, чтоб он чистил своё хозяйство, в порядке содержал. Наезжаем иногда компанией, местных таджиков из госструктур к нему посылаем. Ты увидишь: очень неплохо у него, сауна нормальная. Как самочувствие? Наконец догадался спросить Крюков.
    На самом деле хуже было некуда. Во рту ещё стояла водка. После сна она обычно равномерно рассеивается по телу, а тут она стояла у горла и в голове. Но я рассчитывал пережить это состояние головы маринованной в водке. Мы остановились у ворот, шофёр нажал на клаксон. Ответили азартные собаки. Потом вышел таджик в сандалиях, брюках и рубашке на выпуске. Заулыбался, открыл ворота. Мы въехали на территорию. Крюков соскочил наземь. Я с удовольствием посмотрел на него. Ловкий, роста где-то 180 сантиметров, подтянутый, ни грамма жира, мускулистый, руки из короткой армейской рубашки с полевыми погонами, широкоплечий, орденские планки над грудным карманом. Усы, короткая щётка седовато-пегих волос. Лицо тёмное. И от сбритой щетины и от застарелого колониального загара. Крюков был местный, - родился в Душанбе. Как сказали бы французы "pied noir" - чёрная нога он был, родился в колонии.
    Он вынул из машины пакет и мы пошли в маленькую синюю дверь ведущую в большой ангар. Нам предшествовал хозяин бассейна. Мы сразу оказались у воды. Там даже висели разделительные поплавки рядов. Стояли тумбы, с которых ныряют на соревнованиях пловцы. Весь инвентарь ждал своего часа. Вдоль бассейна мы прошли в его дальний конец и вошли в дверь с красным крестом на синей краске. Там был медицинский кабинет и сауна. Для нас её натопили, Крюков однако остался недоволен температурой и распёк таджика по-таджикски. Тот виновато, я чувствовал по тону его голоса, оправдывался, тоже по-таджикски.
    "Он прав, - сказал Крюков. - Я его поздно предупредил. Не успел натопить. Ну, как получится. Давай опохмелимся".
    "Ты пей, - сказал я, - я погожу. Глаза бы на неё на смотрели, проклятую, в ноздрях ещё стоит".
    "Как знаешь", - Крюков вывалил содержимое пакета на стол, отпил из большой фляжки большой глоток и стал раздеваться. Мне показалось, что он стал сух со мной.
    Я подумал, вспомнил о греках, о Ксенофонте, вожде десяти тысяч греков - наёмников отступавших из Персии, вспомнил что в 201-й дивизии более 7 тысяч контрактников, что командир дивизии - должность скорее почётная, а на самом деле ежедневно пашет, работает на ниве дивизии начштаба, и пришёл к выводу что Крюков - Ксенофонт. Я взял фляжку и отпил такой большой, как только мог глоток, - нельзя было опозориться перед Ксенофонтом. В голове у меня бешено застучало. Я снял штаны и пошёл за полковником в сауну.
    Там было недостаточно жарко для человека не пившего с полковником Крюковым до двух ночи. Для меня там было как в аду. Когда стало невыносимо, вышел и осторожно спустился в бассейн. Поплыл по дорожке. С трудом вылез. Несгибаемый Крюков резал мясо и ломал хлеб. Округ чресел он был окутан полотенцем. Я опять выпил с ним, на сей раз уже из стаканов. Когда через час мы покинули сауну в "Уазике", я чувствовал себя лёгким как пёрышко и чрезвычайно духовным, состоящим из одного духа. На прощание махнули мне ветками акации во дворе спортивного комплекса. Возможно это были не акации.
    На этом мой день не кончился. Следующие несколько часов я сидел в кабинете подполковника Крюкова, пока он под российским знаменем и гербом с цыплёнком-табака, решал дела дивизии, принимал доклады офицеров и подписывал бумаги, - я пил то кофе, то чай. Когда пришёл командир дивизии мы выпили из металлических рюмок на высоких ножках.
    Прокурор оказался несгибаемым в ещё большей степени. У него в кабинете, я помню, мы ели шашлык. Потом нас принимали в очень чопорном прохладном ресторане. Ребята потом рассказывали, что меня привезли к вечеру бледного как таблетка аспирина, и провели в палатку два офицера. Они несли меня на плечах. Очнулся я на следующее утро. Контрактники-греки они такие. Пьют огненную воду. Я никогда в жизни не был доставлен в таком виде по месту жительства доселе.


    Жакузи / Калифорния


    В Калифорнии немало университетов. Может, десяток или больше. Есть Калифорнийский Государственный - State University, есть University of South California, есть Berkley и многие другие. В каком преподавала Елена (Вайс или Вайль, ей богу, уже не помню точно)? Помню только, что находилось ее учебное заведение на вполне скромном расстоянии от Лос-Анжелеса. На таком скромном, что даже лишенная водительских прав Наташа Медведева решилась отвезти меня туда на автомобиле. Елена эта была элегантная женщина, - бывшая советская, лет сорока, худая с рыжими волосами. У нее был когда-то американский муж, и от него остались не менее двух, а может быть и более сыновей. Одного, рыжего верзилу отчетливо помню, потому что ревновал его к Наташе, второй был еще нежного возраста, лет около семнадцати, наверное, он все время прятался в большом доме и выходил смущенный из неожиданных мест. Лена Вайс или Вайль была горячей поклонницей моей книги. Тогда все слависты всего мира были или поклонники моей книги, или ее противники. Еще Лена была знаменита тем, что была американской любовницей поэта Булата Окуджавы. Следует сказать, что все сколько-нибудь женственные профессорши славистики были любовницами того или иного советского писателя или поэта. Кто виновен в этом странном обычае, - сами славистки или советские поэты-писатели, - никто никогда не пробовал разобраться.
    Слависты и славистки, профессора в бесчисленных американских университетах очень помогали своим писателям выживать. Даже меня, крайне неудобного в общении, приглашали с лекциями, платили обыкновенно несколько университетов - объединялись и в складчину приглашали писателей. Помню, я совершил, уже живя в Париже, несколько туров по университетам Калифорнии. Платили слависты не так много, по нескольку сотен долларов каждый университет, но, хорошо организованный, такой тур приносил прибыль. Я плохо продал во Франции свою вторую книжку "Дневник неудачника" издательству "Альбан-Мишель", денег дали мало - я стоил еще мало. Поэтому осенью 1982 года я появился в Нью-Йорке, посидел там пару месяцев у окна на Бродвей у 93-ей улицы, писал в комнате девочки, дочки хозяйки, роман "Палач". А к октябрю мне организовали тур по университетам Калифорнии - я поехал. Университет Калифорнии в Лос-Анжелесе и Университет Южной Калифорнии я очаровал первыми, а далее уже была Лена Вайль или Вайс (все-таки Вайль, наверное). Моей лекции я не помню, разумеется, я не помню ни одной своей лекции, говорил, я полагаю, о своих двух существовавших тогда книгах и отвечал на вопросы. Эта часть - вопросы - была мною наиболее любима, ибо я был ленив, как подобает новому гению. Лена Вайль повезла нас после лекции в свой обширный, - о двух этажах, с террасой и с "жакузи" (все говорили: у нее "жакузи", у Лены есть "жакузи") - дом. Наташа была уже со мной, я уже, кажется, жил у них, у нее и ее друга Бори Закстельского. Мы приехали, и дом действительно оказался чудесным, таким мексиканским, стоял он в стороне от всякого жилья как усадьба. В доме были: внутренний мексиканский дворик с мясистыми кактусами, висели яркие толстые ткани, самбреро и седла на стенах, стена из красивого дерева. Все легкое, сухое, множество книг.
    Поглядеть на новейшую звезду русской литературы собрались гости: профессора, студенты, эмигранты. Пили текилу, продолжали вечер вопросов и ответов. Злая-презлая, никогда потому что не была в роли подружки звезды, всегда сама была звездой, бродила меж гостей Наташа. И напивалась.
    Когда гости разъехались и мы втроем отправились в знаменитое "жакузи", Наталья Георгиевна была уже пьяна. Ей в тот год было 24 года, потому пьяная она еще оставалась доброй в общем девушкой, большой и смешной. Волосы она тогда остригла и теперь, лежа в жакузи, была похожа на мокрую, большую кошку. Одна грудь у нее была обожжена, жизнь уже ее поломала и ободрала, но еще не очень. Наташа - мокрая кошка стала опускать меня в глазах профессорши Лены. Эпизод этот сносно описан в романе "Укрощение тигра в Париже", посему здесь уместно лишь остановиться на предмете исследования: на жакузи. Сильная струя, идущая из пола, отделанного мозаикой, приятно ударяла по телу, переворачивала, если ей не сопротивляться, давала ощущение богатой жизни. Я был, к сожалению, вдребезги болен, переносил, кажется, на ногах воспаление легких, потому насладиться в полной мере струею не мог. Вместе со струей поступали какие-то серные пузыри, как мне показалось. Удивительно, но после этого жакузи в Калифорнии мне нигде более не пришлось побывать в жакузи, несмотря на то, что круг моих знакомств стал богаче. Лена Вайль скончалась от рака через небольшое количество лет, с Наташей я прожил несчастливо, но интенсивно целых тринадцать лет, и сейчас, сидя в тюрьме, отдал приказ, дабы меня с нею развели. Жакузи, возможно, еще жив, и сейчас в нем, возможно, сидит какой-нибудь бесполезный, абсолютно неисторический, наследник профессорши Лены.
    В тот вечер профессорша, по-моему, пыталась нас соблазнить, меня и Наташу. Она так быстро разделась!


    Алма-Ата / Бани

    Главная площадь города, микроавтобус телекомпании "Хабар" подваливает к крыльцу телекомпании. В нем девять национал-большевиков. За автобусом швартуется автомобиль полковника Казахстанской Службы Безопасности Бектасова. Бектасов в темных очках. С ним три офицера КНБ. Напротив, - через площадь, - величественные вершины Алатау, здание Совета Министров республики Казахстан, далее здание Президентского Дворца. Журналисты, снимавшие нас на ж/д вокзале, бегут доложить начальству. А мы, вытащив рюкзаки из микроавтобуса, выкладываем их на ступени. Сияет солнце. Отличное начало авантюрного романа. Я только что узнал, что директором телекомпании "Хабар" является ... дочь Президента Назарбаева Дарига Нурсултановна Назарбаева. На вокзале я этого не знал.
    Мы явились прямиком из Кокчетава, где ночью, после дождя, под лохматыми звездами нас посадил на поезд - провожал майор КНБ Карибаев. Это по моей просьбе Карибаев позвонил Бектасову и предупредил его, что в Алма-Ату прибывает Лимонов с отрядом. Разумеется, майор Карибаев и без моей просьбы предупредил бы своего алма-атинского коллегу, что знаменитый писатель, мятежник и trouble-maker, находившийся в Кокчетаве под домашним арестом и под колпаком КНБ, приезжает в Алма-Ату.
    Начался же авантюрный роман с того, что отряд членов НБП прибыл в г. Кокчетав, куда мы были приглашены местными казаками на проведение казачьего круга. Было это утром 2 мая 1997 года. Весь вокзал оказался забит ментами, может быть, батальон ментов, и все они встречали нас. Под конвоем нас привезли в здание линейной милиции. Там уже были приготовлены четыре телекамеры, и, дрожащими руками держа бумагу, полковник Гарт (немец), шеф линейной милиции зачитал мне документ - постановление Генпрокуратуры Казахстана о том, что проведение казачьего круга в Кокчетаве запрещено, что я поставлен об этом в известность, что мне и прибывшим со мной товарищам запрещается посещать политические собрания и митинги. Что президент и народ Казахстана тем не менее гостеприимны, и если мы желаем остаться в их стране с целью ознакомления с ней, с целью туризма, то мы можем это сделать. Или можем уехать в Россию, хоть немедленно, они нам помогут. Я сказал, что мы останемся с целью туризма. Им это, судя по их лицам, не понравилось, но делать нечего. Я подписал их бумагу. Камеры снимали.
    Мы остановились у правозащитницы Морозовой. Вокруг расположились дремать в машинах десятки каэнбэшников. С утра приехал майор Карибаев и весь день проводил с нами. 4 мая в Кокчетав приехал премьер-министр Кажегельдин (сейчас он главный оппозиционер Казахстана) и привез Указ о расформировании Кокчетавской области, до того их перепугала тогда угроза отделения области от Казахстана (насколько я знаю, казаки планировали лишь провозглашение автономии в составе Казахстана. В маслихате [совете] области у них было необходимое большинство).
    И вот мы в Алма-Ате. Авантюрный роман. Вечные снега Алатау над Советом министров. Из дверей телекомпании "Хабар" выходит в белом костюме, молодой, лысый, с крепким черепом заместитель директора Владимир Рерих. Улыбается. Жмет мне руку. Рерих - правая рука Дариги.
    - Мы конечно поможем Вам, Эдуард. Мы уже нашли, где Вас определить. Наш журналист Гриша Беденко. - Гриша стоит рядом, улыбается, он потерял ногу в Таджикистане, несчастный случай, перевернулся БТР, ногу отсекло люком. - Гриша готов вас пустить к себе. У него двухкомнатная квартира в центре города, он поживет у мамы...
    Рерих долго трясет мою руку, говорит, что он потрясен, польщен, какая честь, какая встреча, вот уж не мог бы предположить. На самом деле мы танцевали уже один танец. Еще на ж/д вокзале, когда "Хабар" снимал нас, выходящих из поезда (впоследствие они умело покажут нас, бритых, в бутсах - замедленная съемка впечатлит обывателя, вот тяжело приехали "боевики"), мы сцепились в танце. Я знакомился с Бектасовым в темных очках и его тонтон-макутами, когда меня попросил об интервью журналист "Хабара".
    - Помогите устроиться на ночлег - сказал я, - получите интервью любой длины.
    Они связались с Рерихом. Рерих, скорее всего, предложил Дариге: давайте используем ситуацию. Ситуация всех устраивала, меня в первую очередь: мне надо было защитить своих от спецслужб, встретиться с диссидентами в Алма-Ате, проехать в Таджикистан. А им: о, они хотели использовать меня, чтобы показать, какие они хорошие и цивилизованные.
    Через пару дней Рерих пригласил меня в алма-атинские бани. Мне их заранее восхвалили: самые старинные, лучшие в Средней Азии. Действительно, снаружи они были как гжелевые бутылки, отделанные мозаикой. Билеты были закуплены заранее. Мы разделись в довольно просторной раздевалке. Через многие залы прошли в простынях мимо большого бассейна. Явились в сауну. Весь обычный курс наслаждений: потеешь, поливаешь камни, тебя секут вениками. Затем в бассейн. На некоторое время меня посещала мысль: а вдруг меня здесь утопят или удавят? Или уколят. Ядом, сковывающим сердечную мышцу, говорят, такие существуют. Банщики там были высокомерны.
    Через некоторое время мы пошли в буфет. Ели там рыбу, пили пиво, пили водку. Они меня осторожно расспрашивали. Я притворялся отмороженным и завел беседу на тему: как мне выпросить у Дариги самолет, чтобы доставить нас всех в Таджикистан, в 201-ю дивизию. Ведь у Вас же там есть Казахстанский батальон? Ведь солдат Вы туда как-то переправляете? Рерих убедился, что имеет дело с отмороженным писателем. Он попросил меня прийти в "Хабар" к двенадцати часам.
    - Дарига Нурсултановна будет рада Вас видеть. Завтра у нее день рождения. Она всегда празднует его в коллективе.
    Алма-атинские бани были самые лучшие в Средней Азии. "Хабар" - самая современная телекомпания в Средней Азии. Нурсултан Назарбаев - самый современный монарх в Средней Азии, - так я говорил в ноги национал-большевикам, развалившимся на матрасах в квартире Беденко. Они смеялись.
    Рядом с банями в темноте был парк. Там цвели одуряющие цветы, такой запах висел над луной. Авантюрный роман продолжался.


    Бани / Ростов - на - Дону

    Так получилось, что к началу процесса над полковником Будановым я оказался в Ростове. То есть я туда стремился давно, меня туда приглашал один, только что ставший полковником полковник, но я все откладывал. И вот приехал. За мною уже год следили. Но жить надо и выполнять обязанности надо, даже если ты под колпаком. Полковник Сергей встретил меня и моего охранника на вокзале. Помимо него встречала толпа специфических товарищей в черных шапочках, младший командный состав конторы, оперативники. Полковник Сергей взял меня за локоть и вывел меня мимо ментов, осуществляющих face-control у выхода, а также мимо еще одной группы ментов, стоявших чуть далее, у забора. Никто нас не остановил. Скрывать нам с Мишкой-охранником было нечего, у нас с собой ничего не было, но чтоб лишний раз не цеплялись. Мы дошли до полковничьего "УАЗика" и с облегчением вскарабкались на заднее сидение.
    - Ну а чего Вы хотели? У нас город пограничный, крупнейший перевалочный пункт, транспортная артерия меж Кавказом и Россией-матушкой.
    - Да мы ничего не хотели, - сказали мы. - Только повсюду за нами слежка. Надоело.
    Мишку уже успели спросить на перроне: "Тебя не Эдуард зовут, парень?", - те самые люди в черных шапочках-"пидорках". То ли у них не было моей фотографии с бородой, то ли просто выебывались, давали знать, что все знают.
    Мы поехали к полковнику в его отстроенный немцами военный квартал, в трехкомнатную пустую аккуратную квартиру. Там было скучновато, но просторно. Я обещал приехать и приехал. Хотя время никак не благоприятствовало поездке в город Ростов для культурного отдыха с полковниками. Тем более, что полковники бросили пить.
    На самом деле Сергей - писатель. Автор военных очерков о Дагестане и Чечне, редактор военной газеты, автор книжек, а я - старший товарищ, признанный писатель, среди прочего автор репортажей и очерков о войне. Еще в начале 90-х я публиковал свои репортажи с сербских войн в "Советской России", в газете "День", а позднее в отдельных книгах, и создал, думаю, для себя целую школу военного журнализма. Во всяком случае, военный корреспондент "Завтра" и мой друг Влад Шурыгин позднее признавался мне, что я научил писать его по-новому. Они были все выходцы из Львовского военно-политического училища, где их учили советскому журнализму. В моих репортажах они почерпнули, что важна личная нота, поняли, как хороша вовремя увиденная деталь, нашли у меня романтику войны, то есть я на них влиял. Мы особенно на эти темы не беседовали, но уважение ко мне присутствовало. Сергей посещал меня обязательно, приезжая в Москву, вот и я посетил его. Его товарищ - тоже полковник и тоже выпускник Львовского военно-политического - был теперь главой пресс-службы командующего Северо-Кавказского Военного Округа. Вдвоем они работали над книгой о генерале Трошеве, книга должна была выйти в издательстве "Вагриус". Редактор Андрей Ильницкий из "Вагриуса" был мой старый знакомый, он издавал мой роман "316 пункт "В"" и мой трехтомник из девяти романов. Вот все это нас связывало воедино. Даже более того: полковник, глава пресс-службы генерала Трошева, был еще и мой земляк по Харькову, - его родители живут в Харькове, как и мои, и он периодически туда наезжает.
    Я люблю армейцев. Я никогда не скрывал этого. Я сам, как кентавр, - наполовину революционер, наполовину воин. Если бы меня не забраковали в 1960 году по причине близорукости, я бы был сегодня высшим офицером, думаю, точно.
    В первый же вечер полковник повез нас в сауну. От девочек мы с Мишкой отказались. Но от выпивки, от водки и от пива, и шампанского, и еды, накупленной полковником Сергеем, - нет. Аппетит нам не испортило и то обстоятельство, что в темный переулок, где помещалась сауна, въехал с приглушенными огнями автомобиль...
    Первый ковш, выплеснутый на горячие камни, ожег голову. Я обычно прикрываю лицо, когда первый ковш выплескивают на камни. Второй идет в кожу, вглубь. Довольно здоровое сердце, чтоб не сглазить, позволяет мне сидеть в сауне как угодно долго, только мне надоедает. Вообще я бы жил без пауз, без пустых мест, но и без этого моя жизнь чудовищно интенсивна, что бы было, если спрессовать еще?
    В следующий вечер мы отправились, правильно, - в сауну. На этот раз в другую. Теперь уже впятером. С нами был рослый симпатичный офицер на спортивном автомобиле. Эту сауну содержала молдаванка, среднего возраста. Полковник опять предложил нам девок, и мы опять отказались. Мишка - мой охранник - может и не отказался бы, но я влюблен в крошечную Настю и не позволял себе, а Мишка смотрел на меня. А полковникам было неудобно при основоположнике военного журнализма пялить девок. Словом, мы сидели в обстановке борделя: диванчики, коврики, подушечки, укромные уголки рядом с бассейном, и только трое пили водку. Зато ели много шашлыков.
    Офицеры должны завоевывать страны. Иначе - что они за воины. На следующий день пресс-секретарь Трошева отвел меня к генерал-лейтенанту в бело-серое здание на главной артерии Ростова, - штаб военного округа. Открылась боковая дверка, вышел гололобый ординарец командующего - маленький скинок с подшитым воротничком, и через пустой дворец мы пошли к кабинету командующего. Там была потрясающая карта, свисала метров на пять - вид сверху северного полюса и между ним - в необычной пропорции - Соединенные Штаты и наша Россия. Я подарил завоевателю Кавказа "Книгу мертвых" и фотоальбом своей жизни...
    Трошев выглядел хитрым мужиком, на нем была звезда Героя России.


    Баня на заимке Пирогова / в горах Алтая

    Это так далеко, что подавляющее большинство населения России не знает, где это. Это пуп Азии, если от Новосибирска, то это все время на юг, в общей сложности тысячу, наверное, километров. Это мир девственных лесов и диких гор, где трясутся на лошадках узкоглазые охотники с карабинами за плечами. Алтайцев может быть тысяч шестьдесят. Они родственны калмыкам, и на самом деле возводят свои роды к тотемизму. Самый их почетный и главный род - "кайманы". Сами они себя называют Алехами или Сашками, но под этой простой маскировкой скрываются мечты о новом Чингиз-хане и поневоле усмиренная гордость.
    На кой я туда рвался? Хотел купить избу в горах, подальше от людей, поближе к тотемическим животным, ФСБ оспаривает эту версию.
    На заимке господина Пирогова были две бани. Одна - старая, под общей крышей с мастерской г-на Пирогова, старая, но приятная, там скрипела и хлопала дверь предбанника, дерево было серое и белое от времени. Другая баня стояла слева при въезде во владения Пирогова: новая, на бугре, рядом Пирогов устроил искусственный пруд - выкопал яму, провел в яму ручей, перебросил через ручей огромное дерево, для красоты. Дело в том, что г-н Пирогов собирает травы и лечит травами. Все или почти все болезни. Ему шестьдесят, он - бывший лесник, взял в свое время у совхоза землю, где стоят его бани и еще несколько строений. И стал выстраивать империю трав. Во время перестройки произошло большое оживление в мире герболаев. До сих пор угнетенные и гонимые при советской власти, герболаи встрепенулись и стали свободно лечить народ, конкурируя с химической общепринятой медицинской индустрией. Поначалу народ шел на новое лечение охотно, затем к новизне привыкли, и произошел отток пациентов. Империю выстроить не удалось, и хотя расфасованные травы Пирогова продавались в некоторых аптеках Барнаула, мечты о клинике в горах, куда будут приезжать толпы пить травы, париться в растворах из трав (для этой цели и была построена новая баня), не сбылись. И наследников у маленького сельского мужичка Пирогова не оказалось. Братья в деревне Банное, в двадцати километрах, - пьяницы, детей нет. Даже заимку ему было некому доверить на зиму - местное население тащило и пропивало все, свое и чужое, от домкрата до мешка накопанных корней. Пирогов устал и хотел бы свалить со своей заимки. На зиму он так и делал, уезжал в Барнаул с алтайкой любовницей Галей. Тут, в критический период его жизни, ему подвернулись мы - предложили поохранять зимой его заимку. У меня же расчет был простой: следовало попробовать зимний Алтай, каков он зимой. Смогу ли я и сопровождающие меня лица жить здесь круглый год, каково это будет нам.
    В пироговские бани я ходил всего несколько раз. Старая мне, как я уже сказал, нравилась много более. Белое выцветшее дерево, если подбросить пироговских трав на раскаленные камни идет в воздух духовитый запах. Баней занимался обыкновенно наш "следопыт", "Кожаный Чулок", Нетти Бампо - Витька Золотарев. В легких плавочках, сухой, тонкий, он растапливал по-особому - комбинировал сухие с сырыми, таскал воду, колдовал, но зато и парился много дольше других. В конце сентября, когда настало время ему уезжать, он ежедневно топил новую баню, как будто хотел напариться надолго впрок. На всю смерть вперед. Я над ним подшучивал. Он отшучивался, говорил, что, сидя в бане, медитирует. Простой вполне мужик, он воспитался в среде "Уймонской долины". Это если выехать из села Усть-Коксы и ехать по тракту на восток, то - села Верхний Уймон, Нижний Уймон и еще несколько сел. Там замечательная, бродящая все время среда, - заселяют их староверы и рериховцы. Великий исследователь Востока, шпион ГПУ, художник, философ, изобретатель религии Николай Рерих жил некоторое время в Нижнем Уймоне и оставил там после себя мастерскую и штук двадцать картин. С тридцатых годов Уймонская долина - место паломничества рериховцев. А староверы бежали на Алтай испокон веков. Их земля обетованная - Беловодье - находится именно здесь, в Алтае. Ниже, если следовать туристским маршрутом к горе Белухе, самой высокой вершине Алтая, там в горах и таится Беловодье, в притоках Катуни есть речки Белые. Уймонская же долина по нынешним стандартам совсем не захолустье, туда из села Усть-Коксы ведет довольно хорошая дорога. Староверы враждовали с рериховцами, дискутировали, особая сектантская жизнь кипела в Уймонской долине как в средневековой Европе. Бога истинного там поминали по сотне раз в день, но каждый понимал под истинным своего. В 60-е годы туда же за опиумным маком и дурью стали ездить первые советские хиппи. Кое-кто предпочел поселиться там. В результате Уймонская долина всегда находилась под пристальным вниманием КГБ. Золотарев же, следопыт и проводник туристских групп, конечно знал свою Уймонскую долину как свои пять пальцев, знал и Беловодье, ибо водил к горе Белухе и на гору Белуху туристов. Вот такой человек сидел в бане и медитировал.
    Он любил порассуждать об "энергетике". Мне он сообщил, что у меня "мощная энергетика". "Дух в тебе присутствует", - признал он после недели или двух совместной жизни в Алтае. Он лечил простых людей в Барнауле и лечил алтайцев, думаю, убеждением. Нехитрым мужичьим умом он схватывал какие-то простые факты о человеке и с помощью них излечивал. Думаю, пациентам он внушал именно "энергетику", о которой любил бестолково порассуждать. Энергетику - слабым и жалким.
    Он выходил из новой бани господина Пирогова, садился на помост у стенки, спиной к банному срубу, в позе лотоса. Простой человек без определенных занятий - в городе, в горах и лесах он был энциклопедией знаний о горах и лесах. Он принюхивался, останавливался, срывал растение, тер его, думал, на мгновение застывал. Пусть он так и сидит там у бани господина Пирогова на солнышке, в позе лотоса, наш Витек, убитый за национал-большевистские интересы. Нет, там никогда, даже в жарком сне после обеда, не будут сидеть у господина Пирогова, переваривая его травы, вышедшие из бани клиенты. Под кружевными зонтиками на железных дачных стульях. Нет, Семен Александрович, там только Витек убиенный будет сидеть в позе лотоса, да алтайцы бочком на лошаденках с карабинами за плечами проезжать вдаль.


    Баня в Лефортовской Крепости

    Действо происходит по четвергам. Просовывается в окошко голова, видна военная рубашка и погоны.
    - Через 15 минут баня. Собирайтесь.
    Бужу всегда спящего Мишку.
    - Михаил, вставай, баня! - Доскрипев зубами последнюю трель, он с ужасом открывает глаза, лежит. Закрывает глаза.
    - Баня!
    Мишка - молодой бандит - живет по понятиям, тоскует о тюрьме "Матросская тишина", где он был важным человеком в камере, здесь ему тошно. Он спит до обеда. По ночам он, правда, читает. Но проспать 16 часов для него не проблема. У него статьи 222 и 209 - бандитизм, и это будет его вторая ходка. Судить его будут военным судом, так как один из его подельников - эфэсбэшник.
    Мишка встает. Мы молча срываем с кроватей простыни, наволочки. Укладываем каждый в свой пакет мыло и мелкую постирушку. Аккуратный Мишка берет с собой вторую пару обуви для душа, чтобы не ступать по полу босиком. В элитарной тюрьме Лефортово, конечно, тоже можно подхватить грибок, но у нас здесь сотни полторы заключенных, а не семь тысяч, как на Матроске. Я не беру второй обуви. Даже пакет у меня появился недавно. Долгое время я ходил с одной мыльницей.
    Открывают дверь. Мы уже стоим, я обычно впереди. Под левой рукой у меня постельное белье, руки за спиной, сжимаю пакет. В пакете мыло, шампунь, грязные трусы - стирать. Шаги под взглядом пол-дюжины персонала отеля "Лефортово", весь персонал с погонами и в форме. У ближайшей двери поворачиваемся лицом к стене, пока наш конвоир отворяет дверь и выясняет обстановку, нет ли на нашем пути зэка с конвоиром. Таковых нет.
    - Проходим, - бурчит наш конвоир.
    Мы проходим. У двери в баню наш конвоир звонит. Там прячут всех зеков, если какие окажутся в предбаннике, затем отворяют дверь. Ведут нас прямиком в одну из раздевалок. Раздевалка - тоже камера, есть железная дверь, глазок. Там есть деревянное возвышение - положить вещи или сесть. Крючков нет - не положено. Заботящийся о своих ногах Мишка расстилает одну из своих простыней. Раздевается.
    Мишка порицает меня за поспешность.
    - Куда ты всегда спешишь? На зоне тебя будут бить сокамерники. Запомни: в тюрьме торопиться некуда.
    Я оправдываюсь:
    - Мишель, я не умею медленно.
    В этот момент обычно появляется конвоир, и Мишке приходится торопиться. Мы шагаем в душевую. По дороге я хватаю из таза казеную одноразовую мочалку, волокна пеньки сшиты кое-как в двух местах лентами. В душевой три душа, три резиновых коврика и одна лавка в углу. Температуру воды для заключенных регулируют снаружи. Одну для всех устанавливают. В железной двери - глазок.
    Соседей бывает слышно редко. Когда внутри банного помещения или у дверей его вместе с солдатами стоит женщина в белом халате, - это верный знак того, что где-то банятся рядом голые зэчки. Но отель "Лефортово" задуман так, чтобы ты никого кроме сокамерников и персонала отеля не встречал никогда. Мишка мой второй сокамерник за три месяца. Только его и Леху я и знаю. Во вчерашней "Московской правде" сказано, что в г. Ставрополе открылся процесс над пятью жителями Карачаево-Черкессии по поводу причастности их ко взрывам в Москве. Один из них Тайкан Французов. Мой бывший сокамерник Леха, до того как его посадили со мной, закошмарил, то есть запугал Французова до того, что наутро тот написал чистосердечное признание - "чистуху".
    Мы вступаем в душевую, где льет из трех душей вода. Кладем свои пакеты и начинаем быстро настирывать вещи. Я свои быстро намыливаю и в таком состоянии швыряю на лавку - пусть трусы и носки поест мылом. А сам я принимаюсь за себя - намыливаю мочалку, натираюсь, мою голову. Главное - заранее совершить хотя бы минимальную мойку, вдруг оторвут от мытья и вернут в камеру. Пока еще такого никогда не случалось, но почему-то я всегда готов к такому повороту событий. У Мишки на левой стороне груди - бледно-синий дракон. Ему выкалывали в тюрьме, потому бледный. У меня на левом предплечье - густая, темная граната "лимонка", потому что татуировщик Феллини колол мне мою на воле. После этого татуировщик наш пару раз садился. Один раз я сам, помню, объявил на партийном собрании, - скидывайтесь на дачку татуировщику! У Мишки в член вживлен шарик. На тюрьме это часто делают. У меня шарика нет. Мы моем члены, для приличия отвернувшись друг от друга. Мишке - 24 года, мне 58, когда я ночью храплю, он говорит мне: "Эдик! Перевернись!". "На тюрьме возраста нет, - учил меня кромешник Лешка, - на тюрьме до 70 лет пацан". Так что мы моемся с Мишкой, два пацана.
    Один раз, когда мы входили, Мишка шел впереди, в душ, веселый солдат банщик кинул Мишке: "Ты что же веник-то не берешь! Вон "профессор" веник подхватил", - из чего я понял, что получил уже от персонала кликуху "профессор".
    Когда персонал торопится, тот же солдат может появиться, отворив двери, уже через четверть часа: "Идем, ребята?" Мишка обычно бубнит что-нибудь уклончивое, и солдат захлопывает дверь и появляется вновь попозже. Иногда вода слишком горячая или слишком холодная, и тогда, выждав (может быть это сделают другие, вода-то ведь на всех одна), мы начинаем стучать: "Командир! Кипяток идет!", "Старшой!" Если могут, они прибавляют температуры. Обычно могут.
    Выходим. Вытираемся. В камере-раздевалке на белом кафеле - зеленые узоры. Я заметил, что две сложенные вместе плитки образуют букву Ф. "Фашизм" или "фашист", думаю я. Мишка опять предлагает мне не торопиться. Появляется солдат: "Белье?". "Два полных комплекта", - отвечает или Мишка, или я. "Наволочки?" "Большую и среднюю". Потом мы сидим и ждем. Ругается одинокий богохульник, судя по тембру голоса, старый зэк. Шлепают шлепанцами как только умеют шлепать женщины - невидимые зэчки. Звонок. Смеются солдаты. Банные будни Лефортовской крепости. Выходим. Каждый бросает свое полотенце в кучу грязных полотенец, наволочку - в кучу грязных наволочек, простыни - в кучу грязных простынь. Один из нас получает в левую руку чистое белье. Руки назад, шагаем в обратном порядке. Ключи, стук. Мы у себя в камере.
    - Опять ты летел, как безумный? Куда ты торопишься? - говорит Мишка.
    - На зоне я не буду ходить первым, - говорю я Мишке, - я буду становиться в середину.