20 июня 1998 года / Москва / Настя

    Было 8.30 часов утра. Я прождал у стены Цоя целых тридцать минут. Я собирался уйти, потому что вчера я ждал ее на том же месте вместе с Гребневым и его Ксюхой целые сорок минут. Я собрался уйти, злой, но решил на всякий случай пройтись вверх по Арбату. И тут я увидел ее. Маленькая, вся блондинистая, вымытые волосики упали на лоб, прижимая кучу тряпочек, она спешила. Она была совсем не похожа на фотографию девушки, которой я принес партийный билет.
    - Вы Настя? - перехватил я ее. - Что же Вы опаздываете?
    - Не рассчитала, - пробормотала она, - я думала это ближе.
    Вообще-то я не вручаю партбилеты девушкам партии поштучно. Меня остановили ее фотографии и письмо. На фото была серьезная худенькая косенькая девочка. Письмо было шизоидное, страннейшее, она предлагала переименовать улицы городов таким образом, чтобы они назывались добрыми именами, чтоб людям было приятно жить на них - называть улицы именами животных или сладостей. Ей богу, это была первая девушка, которой я решил вручить партбилет лично, с глазу на глаз. Господи, ей же лет одиннадцать, - подумал я.
    Я пожалел, что не вынес ей партбилет на Арбат.
    - Пошли, здесь недалеко! - сказал я. - Это Ваша старшая сестра на фотографии?
    - Почему? Это я...
    - И Вам что, 16 лет?
    - В апреле было...
    Мы поднялись на лифте, вошли в мою квартиру.
    - Садитесь в кресло - сказал я, проведя ее в комнату, где я принимаю гостей. Когда я принес ей партбилет, она сидела, прижав к себе свой вельветовый пиджачок и матерчатую сумочку.
    - Да Вы не бойтесь, - сказал я. - Я Вам верю, что это Вы на фотографии. Вот Вам партбилет, поздравляю Вас, Анастасия, со вступлением в Национал-Большевистскую Партию. Надеюсь, Вы будете всем хорошим боевым товарищем.
    Она встала, я пожал ей руку и дал ей партбилет с ее фотографией, с печатью на ней. На фотографии была другая девушка. Как ни посмотри.
    Она приняла билет и стала рассматривать свою фотографию, как будто первый раз ее видела.
    - Я бываю очень разная, - сказала она. И продолжала стоять.
    И вдруг я понял, что сейчас эта девушка уйдет и, возможно, никогда больше не появится. А может, придет в понедельник на собрание в штаб, сядет в заднем ряду, чужая и далекая. Я посмотрел на ее белые ножки без чулок, белые-пребелые, на румянец, на глазки. Какая же она хорошенькая!
    - Знаете что, я сейчас жду иранцев, иранское телевидение. Если вам нечего делать, хотите, поедем к иранцам. Давайте их надуем, скажем что вы моя дочь, а сегодня воскресение, сегодня мой день вас развлекать, моя разведенная жена, с которой вы, - моя дочь, - живете, по уикэндам сбрасывает вас на меня. Я скажу, что вам одинадцать лет. Что сегодня мой родительский день.
    Потом, когда мы восстанавливали историю нашего знакомства, она сказала, что я погладил ее по коленкам. И что так, как никто никогда этого не делал с ней доселе, она почувствовала себя очень странно. Мне помнится, что я вел себя более сдержанно, но раз Настя помнит так, так и было. Мы почувствовали себя очень легко после того, как у нас появился общий план. Во всяком случае до приезда шофера, посланного за мной, время у нас пролетело незаметно. Она сказала, что она "punk" с первого класса школы и стала расспрашивать о Егоре Летове.

    Явился иранский шофер, машина оказалась "фордом", и мы, папа с дочкой, летели на заднем сиденье по Москве. Иранцы вошли в положение отца, у которого родительский день, - усадили ребенка на широкую тахту, подарили инкрустированную узорами держалку для ручки, тучу проспектов, и поставили перед ней огромное блюдо с фруктами. И набросились на меня. Установили телекамеру и стали выдавливать из меня антиизраильское заявление. Я же не хотел делать антиизраильского заявления. Хотел заявлять только то, что хочу заявить сам, потому они записывали меня раз пять, пытаясь добиться своего. А я пять раз отбивал их атаки. Мой ребенок съел две груши и с интересом следил за происходящим.
    Шофер на "форде" отвез нас обратно. До дома мы не доехали, я сказал, что мы хотим погулять. Помню, что мы купили еды и обедали у меня дома. Потом я целомудренно отвел крошечную Настю в метро Арбатское и там долго прощался с нею, договариваясь о встрече на завтра. Обратно домой я шел, с ужасом думая, а вдруг завтра в восемь утра она не появится из двери метро Арбатское. Ее очарование тотально победило меня. Пришло загадочное существо, и я оказался совсем без иммунитета. Заболел сразу и надолго.
    Усиливался ветер. Дома меня ожидала нелегкая вторая половина дня. Я кое-как управился с визитом Наташки и ее друга-наркомана, напоил их водкой и шампанским и вытолкал. И стал ждать утра. Ночью они звонили мне порознь. Наркоман попросил наркотиков. Наташка сказала, что она рядом, на Гоголевском бульваре, и больше я ничего не понял. Всю ночь была буря, и я думал, что у меня на девятом этаже полопаются стекла.
    Утром обнаружилось, что это была не буря, но ураган. Выглянув в окно, я увидел сваленные деревья. В восемь я был у метро Арбатское. Больше всего я боялся, что она не придет. Она появилась, маленькая и спокойная. Дала мне руку. И мы поехали с ней в зоопарк. Оказалось, что зоопарк еще закрыт, что он открывается только в десять. Мы пошли на Горбатый мост, где сидели тогда шахтеры. Шахтеры, оказывается, всю ночь боролись со стихией. Сейчас кто-то досыпал в палатках, другие восстанавливали повреждения. Огромный глава профсоюза шахтеров-инвалидов по кличке "Генерал" сказал, глядя на крошечную Настю в сереньких джинсах и кожаной курточке:
    - Это твоя новая пассия?
    - Это моя дочь, Володя! - сказал я.
    - Ну да, дочь, согласен, - сказал хитрый "Генерал". Проходя мимо нас, другие шахтеры не сомневались, что Настя - моя дочь. Мы отправились в зоопарк и пробродили там полдня. Когда мы вышли из зоопарка, рядом настраивался военный оркестр. Узнав меня, дирижер вдруг взмахнул палочкой и заиграл марш "Прощание Славянки".
    Так что мы с Настей - дети Урагана. Я люблю тебя, светлое солнце мое. Крошка моя.